— До свидания, Симеон Акакиевич! — почтительно раскланялся Суров, получив от Быкова бумагу.
Быков надменно кивнул ему, что очень не шло к его несолидной — как тут говорили — мизерной фигуре.
— Эх ты, брызгун! — с неожиданной для себя веселостью воскликнул попаданец, очутившись в коридоре.
Он торопливо вбежал в свою камеру, из платяного шкафа достал серого казенного цвета шинель, слегка пахнущую какой-то дезинфекцией. Вот башлык, вот галоши, фуражка… Ранец — установленного образца — потертый уже — из из телячьей шкуры шерстью наружу. В минуту одевшись он заспешил на выход.
Раздался резкий звонок, призывающий в церковь.
— Шалишь, брат! Теперь меня не воротишь! — сказал сам себе Суров, устремляясь в радостном волнении по лестнице, и, обернувшись, погрозил в пространство кулаком.
…Сергей готовился встретить в швейцарской дворника или кого-то из родни, но увидел того кого, совсем не ожидал…
Высокий, грузный брюнет, в енотовой шубе нараспашку, с раздвоенной бородой как у какого нибудь епископа или адмирала с портретов в хрестоматии, вальяжно разговаривал с седым гимназическим швейцаром Ерофеичем (бывшим дворовым князя Казим-бея — как всем он солидно сообщал). «Отец!» — некое доброе атавистическое чувство вспыхнуло в глубине души попаданца, но когда он рассмотрел его грязноватую, обтрепанную шубу, услышал его не совсем твердую речь, это чувство сменилось раздражением и каким-то смутным стыдом. Он остановился на лестницы и оглянулся с беспокойством. Сверху доносился топот башмаков и сапог, смешанный с перекличкой ломающихся юных голосов: то гимназисты шли в церковь.
— Катались и мы в каретах, — важно говорил швейцару, не обращая на суету внимания, человек в шубе — таким холуям, как ты, по «синенькой»* на чай давали…
«Пьян!» — со страной злостью буркнул попаданец мысленно.
Павел Петрович Суров — отставной титулярный советник и бывший столоначальник Казенной палаты и в самом деле принял на грудь. Или как говорили здесь и сейчас — «заложил за галстук».
— А, узник! — приветствовал Павел Петрович Сергея и, пошатываясь, устремился навстречу.
«Надо обнять бы и приветствовать — ведь отец!» Не родной понятно отец, а здешний — но сейчас это значения не имело!
Но Сергей невольно покраснел от стыда: над лестницей проходили попарно гимназисты и через перила смотрели в швейцарскую, разглядывая гостя с нахальным любопытством.
— Здравствуйте, — пробормотал он. Здравствуйте… папенька!
— Так-то ты здороваешься с отцом⁈ — произнес отец. (Нет — не отец — хроноабориген Павел Петрович)
Путаясь в шубе, и вздыхая он, обращаясь к швейцару, прибавил:
— Нынче пятая заповедь читается по-новому; «Чти сына твоего и дочь твою»… Вот оно как!
Швейцар ухмыльнулся. Наверху кто-то фыркнул.
— Пан родитель под мухой! — послышался голос Куркина.
— Пойдемте же! — выдохнул Сергей.
Швейцар неспешно приотворил дверь — та со скрипом и шипением открылась. Павел Петрович, сердито бормоча что-то, боком пролез в дверь вслед за сыном и, выйдя на крыльцо сильно качнулся.
У Сергея отчего то кольнуло в сердце. Павел Петрович, едва поспевая, следовал за ним и при этом громко шлепал растоптанными ботинками.
Была уже вторая половина апреля; в воздухе носилось первое дыхание весны; снег сильно уже подтаял, и вдоль тротуаров текли мутные ручьи. В шубе, конечно, было жарко, и Павел Петрович поминутно вытирал потное лицо каким-то грязным лоскутком изображавшим вероятно носовой платок.
— Ну кто теперь ходит в шубе, — кто, кто? — твердил вполголоса Павел Петрович. Я — я ходю… то есть хожу! Отца стыдишься? — говорил он, невпопад и тяжело дыша. — Глупо, подло… Ты проживи сначала с мое, выпей до дна чашу… Молокосос! Погоди, умру, — вспомнишь отца… вспомнишь Бога!
«Насчет чаши не знаю — а выпить столько — нет уж — так определенно сдохнешь под забором!» — мысленно прокомментировал попаданец.
Сергей, не оборачиваясь, слушал речи Павла Петровича, и радость свободы, наполнявшая было всю его душу, быстро исчезала: отец, следовавший за ним по пятам, посылал ему вдогонку едкие недобрые слова, и Сергей, сам не замечая, прибавлял шагу, как будто спасаясь от преследования. Скука гимназическая уступала место обычной тоске чужака, ставшей ему привычной, и он не знал, которая из двух хуже. Укоры отца реципиента, его припухшее, землистого цвета лицо с налипшими на потном лбу волосами — все это порождало в Сергее глухое раздражение. Вырвавшись из-за казенных стен, он мечтал насладиться свободой, разнообразием впечатлений, стряхнуть с себя гнетущую скуку, познакомиться с миром в котором отныне живет — и вот, вместо всего этого, его встречают сердито-плачевные укоры, унылые улицы и непонятное семейное положение.