— Могу… — немного подумав ответил он. («Но не хочу!» — пронеслось у него. Армия его и в будущем совсем не привлекала — а уж тут…)
— Как же? Генералы все толстые, а ты худой?
Сергей невольно рассмеялся
— Ну… не все генералы толстые… Суворов был вот худой.
— А что, еврейских деток нельзя дразнить жиденятами? Ведь это нехорошо?
— Скверно… — согласился попаданец, кивнув.
— Я так и говорю Вовочке… А зачем Пугачев убивал детей? Разве они виноваты? Разве они понимают что?
«Господи — малышка! Какая ты умная и добрая! Ох — бедное ваше поколение — такое предстоит увидеть…» — пожалел Сергей жителей этого времени. Да ведь и его современники кое-что повидали — и голод без малого и войны и крах державы и неспешно, но явно приближающийся крах цивилизации…
— У нас был Пугачев, а у французов к примеру Робеспьер, — неопределенно пояснил он. Он тоже много народу казнил.
— Робеспьер это у которого Дантон?
— Да… ты много знаешь, Катюша! — похвалил он и вспомнил из еще советской — Боже мой! — школы. Как после урока истории придурок и записной болван Жека Сусоров (вот кого бы к «пошехонцам»!) выкрикивал дурацкую шутку-рифму:
— Дантон — гондон! Дантон-гондон!
— А скажи — Сереженька — я вот ни у кого не слышала — а расскажи мне про котячьи яйца?
Изо всех сил Сергей постарался не выдать гримасу изумления. От маленькой совсем девочки и такой вопрос… У них в доме была кошка — старая серая Томка помершая аккурат в феврале — так что вряд ли Катя видела взрослых котов вблизи — промелькнуло у него…
— Ну Сережечка, — продолжила Катюша, я знаю — из куриных яиц вылупляются цыплята — а из каких яиц котята появляются? Из котячьих же наверное!
— Нет, сестричка, — с некоторым облегчением сообщил Сергей. Ты знаешь — я ни разу не видел и не слышал чтоб котята вылуплялись из яиц!
— А в гимназии вам не рассказывали про котячьи яйца?
— Нет — вот те крест! — перекрестился Сергей — не рассказывали! Мы вообще кошек не изучали! (И ведь почти что и не соврал!)
— Жалко…
— А индусы зачем против англичан бунтовали? — продолжила сестренка.
— Это из-за веры! — немного подумав произнес попаданец вспомнив опять-таки научпоп своего времени и одновременно радуясь что скользкий вопрос размножения удалось миновать. У индусов корова священная, а им дали патроны, смазанные говяжьим жиром!
Катя слушала его, широко раскрыв глаза, но потом ее начало клонить в дрему и Сергей снес ее, сонную, в постель — поручив опеке матушки. Давно у него не было на душе так спокойно и весело и давно он не проводил время в такой приятной компании, как сейчас. Если Леночка воспринималась им как женщина то Катя — точно как милая маленькая сестричка…
— Сергей Павлович, — в дверях комнаты появилась немолодая чуть оплывшая брюнетка в белом переднике и кружевной наколке — приходящая горничная Марина (черт — имя и отчество то ли не уцелело в памяти то ли вообще не знал — прислуга и есть прислуга).
Там вам ужин собрали — а после — ванная готова…
Поев в одиночестве простокваши с хлебом, он отправился в ванную — та была больше чем вторая комната в его квартирке. При тусклом свете трехлинейной лампы он увидел наполненную теплой водой медную емкость у чугунного титана — прямо напротив закрашенного белой краской окна. При этом на ровно окрашенных стенах висела пара эстампов а в середине стоял маленький чайный столик… Раковина — гм… Два бронзовых крана с шиферными вентилями а сама она — голубого фаянса с розами, и тумбочкой резного дерева. Такой вещи бы стоять в будуаре кокотки — промелькнула странная мысль. Мда — с чего он взял? Откуда бы ему знать про будуары здешних кокоток? Суров там точно не был — и вообще — имелись ли в Самаре столь элитные дамы полусвета с будуарами? А ведь семья у него заметно богаче среднего — водопровод и канализация стоили недешево!
С наслаждением он забрался в ванную, намылился мылом — на бежевой этикетке которого значилось «Туалетное мыло Заводъ братьевъ Крестовниковыхъ для Дам и Господ» и пару раз окатился из латунного увесистого душа на толстом гуттаперчевом шланге… По крайней мере удобства тут почти привычные. А ведь он-памятью Сурова — помнит как мыла его маленького в рассохшейся темной баньке няня Луша — сперва Лену а потом его… А еще несколько раз были в городских банях за двугривенный — его туда водил уже отец… В памяти остались голые почти мужчины в простынях, пьяные банщики или как тут говорили — «пространщики» и висящий над кирпичным полом тяжелый пар…