А как вам это нравится?
«…В одиннадцать часов вечера, коллежский регистратор Дмитрий Петрович Кулканов, выходя из портерной, что на Большой Бронной, в доме Булихина, и находясь в нетрезвом состоянии поскользнулся и упал под лошадь стоявшего здесь извозчика, крестьянина дер. Дурыкиной, Юхновского уезда, Ивана Готова. Испуганная лошадь, перешагнув через Кулканова и протащив через него сани с находившимся в них второй гильдии московским купцом Степаном Лугиным, помчалась по улице и была задержана дворниками. Кулканов, вначале находясь в бесчувственном состоянии, был отведен в полицейский участок и освидетельствован врачом. Удар, который он получил по затылку… — ха-ха- который он получил по затылку, отнесен к легким. О случившемся составлен протокол. Потерпевшему подана медицинская помощь»..
— Да — Матушка-Москва не устает радовать и веселить! Положительно — фельетон! — торжествующе рассмеялся присяжный поверенный.
«Может в юмористы податься? — лениво подумал Сергей. Анекдоты с бородой прозвучат современно — авось на хлеб с икрой заработаю… Чехова положим не выйдет — но кто-то вроде Аверченко отчего бы нет? Или этого… как его…»
Но кроме Аверченко — о котором он знал потому что писал когда-то статью про него — больше никаких юмористов из этого времени он припомнить не мог.
Воцарилось брюзгливо-холодное молчание. Скворцов пил кофе и, заглядывая одним глазом в газету, морщился и высокомерно посматривал на попаданца. И невдомек ему было что Сергей видел его насквозь — с высоты своих пятидесяти с хвостиком лет. Закоренелый эгоист и мизантроп, он вечно скучал и, раздражаемый беспрестанно своей холодной скукой, злился на все и всех. В его мире такие люди давно нашли отдушину в Интернете и сетевых «срачах»…Здешний народ ругался на собраниях в гостиных ну и в газетах — где цензура позволяла. Что касается матери гимназиста Сурова, то Сергею казалось, что ей в сущности ни до чего нет дела, кроме собственного здоровья, да еще особы Скворцова; она озабочена только тем, чтобы принять вовремя новое лекарство, вернее — что-то из нынешних шарлатанских снадобий. А еще — не видеть и не слышать мужа, уберечься от скандалов и ежедневно держать подле себя этого желчного брюзгу невесть чем привлекшего ее. Все, составляющее репертуар ее занятий: книги, газеты, разговоры, концерты, дети, заседания всяких дамских комитетов, — служит ей только для того, чтобы как-нибудь заполнить антракты между ванной и визитом доктора, утренним` туалетом и и приходом Скворцова… Он представил как они украдкой занимаются сексом и поморщился… А тетка?.. Она как будто поставила себе задачей подавать всем и каждому оживленные реплики по ходу дела, точно актриса в комедии варьете.
«Что в самом деле за водевиль у нас дома!» — думал про себя Сергей, видя, как тетка с самым дружеским видом поддакивает Скворцову.
Ну и ладно — тем более он по опыту понимает, что когда жизнь напоминает погорелый театр, то она и есть погорелый театр! И пытаться в таком случае воевать с ближними — это все равно, что в театре начать выяснять отношения с персонажами пьесы.
Он неспешно допил какао и встал, чтобы уйти.
— Покажи-ка свои отметки, — вдруг приказала госпожа Сурова.
Он послушно принес дневник.
— Опять по латыни двойка! — с усталым возмущением произнесла она. Ты, значит, не хочешь учиться?
Сергей, отвернувшись, молчал.
— Ох, эта латынь! Беда с ней! — произнесла Калерия Викентьевна, искренне сочувствуя племяннику.
— Ты собрался сидеть второй год в классе? — продолжала Лидия `Северьяновна. — Ведь тебя выгонят из гимназии, понимаешь ты это? Ты прежде учился хорошо. У тебя способности есть; ты, значит, не хочешь учиться? Отвечай: что с тобой сделалось?
«Что сделалось? — возразил мысленно Сергей. — Зачем вам знать об этом?» Скажи — и точно не миновать желтого дома… Где санитар из отставных солдат — какой-нибудь Прохор, Никифор или Гурий будет его бить: просто потому что психа можно бить безнаказанно — в лучшем случае бить…
Он хотел высказать матери какую-то дежурную фразу, но так и не подобрал слов; взглянув в ее холодные глаза, вздохнул и опустил голову.
— Господи, какое с ним мученье! — она всплеснула руками.
— Что ты стоишь столбом? — строго заметил Скворцов. — Отвечай, когда мать спрашивает… Весь в папеньку!.. По какому это случаю ты стал бить баклуши? Или хочешь остаться Митрофанушкой?
— А зачем вы меня отдали в пансион? — сказал Сергей, смотря на Скворцова с нескрываемой неприязнью.
— Затем, что ты — скверный, испорченный мальчишка! — обозлился Скворцов. — Ты должен раз навсегда запомнить, что если ты вылетишь из гимназии то жить будешь как хочешь и где хочешь! Кормить дармоедов не будем: довольно с нас одного. Если ты хочешь пойти по стопам папеньки, так пеняй на себя. Слышишь⁈