Сергей опешил.
— Зачем вы пришли сюда милостивый государь? Чего вам нужно! Или вы забыли наш уговор? — говорила Лидия Северьяновна, с неприкрытым отвращением глядя на мужа.
— Пришел повидаться с сыном, — смиренно ответил Павел Петрович, разводя руками.
— Какое вам дело до сына? Кажется, вы никогда не были чадолюбивым отцом, а теперь вдруг на вас напала родительская нежность! Оставьте моего сына в покое!
— Что же, я укушу его? — как-то по особому жалобно и виновато пробормотал Павел Петрович
— Вам не с кем пить водку, так вы хотите спаивать сына? — повысила голос maman. Я знаю, вы поведете его в трактир, в кабак: больше ведь вам некуда идти! — в ее тоне зазвучали визгливые нотки.
— Мы просто погуляем… матушка, — тихо высказался Сергей, прикидывая — как бы поступил Суров-младший. Тот вроде бы отца любил…
— Ты вооружаешь против меня сына — это грешно, ох как грешно! — заметил кротко Павел Петрович.
Эти кроткие слова вдруг вывели из себя мадам Сурову.
— Молчите, не корчите из себя сироту! — закричала она звенящим злобой голосом. — Вы испортили мне жизнь, теперь хотите испортить моих детей? У вас внутри нет ни одного чистого уголка, даже простой порядочности нет! И вы хотите, чтоб я доверила вам сына? Уйдите отсюда!
— Не понимаю, за что ты так набросилась на меня, — возразил с прежней кротостью и нарочитым смирением Павел Петрович. — Это в тебе болезнь` говорит, Лидочка. У попаданца же промелькнуло что он видит наглядную иллюстрацию к статьям из своего времени про психологию алкоголизма — на начальной стадии у алкашей бывают приступы доброты и самоуничижения.
— А кто сделал меня больной? — взвилась Лидия Северьяновна. Кто погубил мое здоровье, отнял все силы?.. Кто своей похотью довел меня до невроза и психоза? — от возгласа звякнуло стекло в окне. Вы, вы, вы!.. Избавьте меня от вашего присутствия!
— Что делать, Серж: наше дело не вытанцевалось, — смиренно сказал Павел Петрович, вставая со вздохом. — Прощай, друже, и помни: самый злющий мужчина великодушней самой чувствительной женщины. Уйду: не буду раздражать ее.
— Это что значит? — воскликнул Скворцов, входя в комнату. — Вы, очевидно, не хотите оставить нас в покое?
Глаза Павла Петровича загорелись ненавистью.
— Людмила таки нашла своего Руслана⁈ — сказал он с недобрым смехом. — А я, как презренный Фарлаф, должен со срамом удалиться… Ха-ха-ха!.. Удаляюсь, удаляюсь!.. Передайте мой поклон Еленушке. Что она, все еще под стеклянным колпачком сидит да шерстку свою вылизывает? Скажите этой принцессе, что я ей скоро герцога Холстинского посватаю. А может графа Банного и князя Драного! Прощенья просим!
Он вдруг сделался серьезен и грустен.
— Прощай, мой сын единородный, — сказал он с горькой усмешкой. — Не поминай лихом, а добром — нечем.
Он быстро вышел, оставив Сергея в состоянии полной растерянности. Попаданец видел в окно, как он, сгорбившись, выходил с черного входа, провожаемый любопытным взглядом Аксиньи.
— Идите с ним если желаете — сын мой! — вдруг всплакнула Лидия Северьяновна. В конце концов — и в самом деле грех вооружать отца на сына!
И через полминуты Сергей уже сбегал с крыльца.
— Батюшка, батюшка! — выкрикнул он, нагоняя отца за воротами. — Я пойду с вами.
Павел Петрович обернулся, и буквально просиял.
— А, урвался! Молодец, Серега! Благословен грядый… А я уж направлялся в ресторацию, чтобы хватить с горя; у меня ведь одна дорога торная. Ну, а теперь не пойду, ибо сын мой единородный в объятиях моих: Спасибо, не изменил отцу!. Обидела меня твоя мать, уязвила так, как только могут уязвлять женщины: сына моего единственного, кровь мою против меня восстановляет, лучшие воздыхания сердца моего попирает ногами! Я стар, немощен, одинок…
(«Ему и шестидесяти нет! — воскликнул про себя Сергей. Да он… Он же чуть старше меня!»)
— Врази же мои живут: они укрепились паче мене, и умножились, и оболгали меня, — нараспев продолжил Павел Петрович. Увы, дружище, есть на свете жестокие женщины, которые ничего не прощают: умирать будут, — но и на смертном одре не смягчатся. По моему глупому разумению, как бы гадок ни был человек, но если он хоть на полчаса умилился духом, пришел к тебе с открытой душой, надо поддержать это. в нем, а не бросать в него камнем… — должно быть в этом увядшем и усталом человеке ожил сын священника. Я пришел нынче к ней кроток и смирен сердцем, сокрушаясь о гресех своих; а она не захотела ни на минуту увидеть во мне человека, который, так сказать, внутренно истекает кровью. А почему не захотела? Потому, что у нее вместо сердца — греческая аптечная губка… Когда человек пьян и скотоподобен, тогда и обращайся с ним как с животным; а когда кается и хочет наипаче омыться от беззакония своего, — не отвращай от него лица. Так-то, друг сердечный!