Все как по команде повернули головы в сторону Сурова, а сам он, вздрогнув, поднялся, подошел к директору.
— Поздравляю! — произнес Локомотов, презрительно покачивая головой. Поздравляю, братец, поздравляю!.. Стоит вопрос о твоем исключении! Что ты об этом думаешь? И как полагаешь жить потом? В актеры хочешь идти? Или с шарманкой по улицам — а?
В залах послышалось сдержанное фырканье. Суров стоял понурив голову и смотрел на солидный директорский живот обтянутый дорогим мундирным сукном. На петлицы с галунами и одной звездой — статский советник, почти гражданский генерал…
— Ты гримасы-то не корчи! — презрительно цедил «Паровоз». Веди себя прилично! Почему у тебя двойки пошли, а?
Суров отвернулся и молча смотрел на двери рекреации.
— Почему ты бросил учиться, а? — продолжал директор с нажимом.
— Так… — буркнул тот. Им владело холодное безразличие…
— Так? Да ведь «так»-то и чирей не вскочит… да, не вскочит. Или тебе надоело учиться, а? «Не хочу учиться, хочу жениться» — как Митрофанушка? Сто с лишним лет минуло, — нарочито вздохнул директор — а Денис Иванович Фонвизин совсем не устарел! Как вчера «Недоросль» написан! Так, что ли?.. Отвечай! — громыхнул господин Локомотов.
— Тоска… — как бы про себя ответил Суров, окончательно отвернувшись от директора.
— Что, что? Тоска? Симеон Акакиевич, вы не знаете ли какого-нибудь средства против тоски… да, против тоски, а? — обратился он к дежурному. Я вот помню времена когда розгами сей недуг лечили!
Быков подошел, улыбаясь подобострастно. Пансионеры вытянули шеи и захихикали.
— Отчего это у тебя? Сглаз, что ли? — говорил директор, смотря на Сурова с брезгливым состраданием. — А — тебе наверное просто скучно у нас, а? Утешься: скоро мы расстанемся с тобой при таких обстоятельствах. Придется тебе покинуть гимназию, — что делать? Ну, что ж… иди в актеры… да… или в жокеи… э-э… куда хочешь… В гусары скажем… там ума не надо! Не зря Наполеон говорил про маршала Мюрата — «Чем глупей человек тем лучше его понимает лошадь!»
— В гусары собирается? — спросил появившийся инспектор Барбович — он подошел нарочито медленно переступая своими кривыми ногами.
Директор не удостоил его ответом, а заложив руки за спину и промычав что-то, отбыл из залы.
— Ты значит мечтаешь о шинели и солдатчине?.. Что? — спросил инспектор и, не находя на этот раз никакой остроты чтобы ввернуть ее, тоже пошел прочь.
— Пгавда, вы в гусагы собигаетесь? — спросил Быков, словно бы поглупевший от радости, что с ним лично заговорил директор.
— Петух индейский! — проворчал довольно громко Суров.
Надзиратель оторопел.
А товарищи по классу бывшие рядом- неразлучная троица — Куркин, Кузнецов и Тузиков засмеялись.
— Его кукарекству гимназические науки больше не надобны — он женится! — громогласно изрек Куркин, обращаясь к товарищам. — Купчиху Третьей гильдии за себя берет. Приданое — трактир на Плешивой Горке да бани на Живодерке! *
Гимназисты ответили нестройным хохотом. Гаслов поспешил убраться, делая вид; что ему тоже очень смешно.
Суров не вернулся в репетиционную залу, а направился к боковой чугунной лестнице, и, став у перил, принялся ожидать чего-то… Или ему просто хотелось побыть одному? Перевесившись через перила, он смотрел в глубокий пролет лестницы, освещенной в самом низу стенной лампочкой, при свете которой едва виднелся каменный пол нижнего коридора. Из учительской по временам доносились голоса спорящих, — особенно звучно бухал директорский бас.
А гимназист Суров стоял и думал
«…Отец, мать, Элен, Катенька, Белякова…» Сам не замечая, он принимался мечтать о Беляковой и быстро оборвал эти мысли. «Глупо, глупо, глупо!.. Я и первая красавица! А все-таки мне так хочется видеть ее, слышать ее голос, смех!.И к черту эти мысли! Зачем они так привязались ко мне? Прочь, прочь! А может быть?.. Потом…»
Потом Суров ничего не обдумывал, ни о чем не рассуждал, но твердо знал, что, он сделает или, лучше сказать, что с ним случиться. А произойдет вот что: через полчаса или через час учитель Юрасов поднимется по лестнице, и Суров на лице его прочтет свою участь; тогда Суров просто перегнется через перила немножко сильнее, чем сейчас, и полетит вниз головой на тот каменный квадрат, что маячит внизу в тусклом свете керосина. Короткий полет и… Вот и все, и больше ничего не будет: не будет Сурова, не будет тоски, страха, злости… «Не буду ждать по субботам отпускного билета, а по понедельникам не буду возвращаться в гимназию; не буду лгать учителям, получать двойки, не буду… слоняться без конца по этим гнусным коридорам… не буду, не буду, не-буду… Из гимназии меня вытурят; я ни на что не способен и буду делаться все хуже и хуже. Мне воистину лучше всего умереть… Не увижу Беляковой: она даже не придет на мои похороны… она будет заниматься с Алдониным астрономией — ей будет не до моей смерти… Ах, все равно, только бы скорей к концу!..»