— В честь иконы Божией Матери «Владимирская» — в память об избавлении жителей от неурожаев… Тогда как раз голодные годы были — тебе три годика было а я помню как померших детишек целыми санями в навал зимой на кладбище везли… Построили вот — нет чтоб святым отцам тогда на те деньги хлебушка беднякам прикупить! — проворчал, вздохнув Павел Петрович и они вошли в одну из дверей.
Стены и потолок украшала пышная лепнина а в просторных залах с блестящими хрустальными люстрами на потолке («Ну, просто дворец!») толклись местные и приезжие — кто то встречал кто то провожал кто то ругался с носильщиками. Вокзальный ресторан — вновь воспоминание — был популярным местом встреч у самарской публики. Изысканная кухня — оркестр для светских раутов и саксонский фарфор…
Но они направились не в ресторан а в буфет. Ну да — на вокзальные буфеты и ресторации запреты министерства просвещения не распространяются — гимназистам ведь в дороге тоже есть-пить надо!*
Правда буфет оказался подстать бару — и не последнего разбора — в его времени. Солидные дубовые диваны и такие же основательные стулья с вырезанными на спинках вензелями, громадный самовар со множеством медалей за стойкой — за которой торчал важный буфетчик ну и швейцар в ливрее и с бородой у дверей. Народу было немного — тихо звенела посуда и висел в воздухе табачный дым — сто с большим хвостиком лет до борьбы с курением.
— Чего изволите-с господа? — осведомился официант — парень с лицом юного развратника, в белой куртке и черной шапочке.
И нахально как показалось подмигнул отцу, странно переводя глаза то на попаданца то на Павла Петровича.
«Гей, что ли? За своих — тьфу! — принял?» — про себя зло фыркнул житель двадцать первого века.
— Рюмку водки — любезный… — презрительно сообщил Павел Петрович.
— А… — жест в сторону Сергея.
— Ему — лимонаду!
Выпив pap a осведомился.
— А отобедать у вас можно?
— Никак нет, только закуски. Севрюга, балык, селедка залом, горячее… жюльены, блины, икорка паюсная…
— Тогда две порции севрюжины с хренком и… пару пива.
— Сей момент, все исполним.
Сели за стол, и оба закурили. Сергей обнаружил что машинально курил, пряча папиросу в рукав…
— Инспектор идет! — добродушно шуганул его Павел Петрович.
Он пришел в самое благодушное настроение, вспоминал семинарскую жизнь, снова сыпал анекдотами.
…На экзаменах поп хочет семинариста завалить да и спрашивает — а может ли быть душа при жизни отделена от тела? А вопрос сей в догматическом богословии пресложный — одни говорят так другие этак
А семинарист и отвечает — да мол может
— Не верю, отрок, ты меня не убедил!
Семинарист и говорит:
— К вашей я келье отче как-то я подошел — хотел спросить насчет переэкзаменовки…
И вдруг слышу ваш голос:
«Давай — одевайся душенька моя — да и ступай отселева!»
Тут преподобный запнулся, а потом и говорит…
Глаза его искрились лукавым юмором, лицо украшали время от времени ехидные гримасы. Сергей тоже невольно развеселился.
— Не люблю я разных крючков и закорючек и всех этих ехидных улыбочек! — воскликнул Павел Петрович. — Ты взгляни на свою бонтонную маман, на свою принцессу Аленушку, на этого иезуита Скворцова: как они смеются? От их улыбочек молоко скисает! По-моему, коли смеяться, так во весь рот… Давай, давай сюда севрюжку!
Лакей поставил перед ними блюдо; лицо Павла Петровича приняло плотоядное выражение.
— Чревоугодник я: погубила меня маммона! — сказал он со вздохом. — А севрюжка не дурна. Ешь, Сережа!
Он хранил молчание до тех пор, пока не очистил тарелки.
За пивом опять разговорился.
— Дивлюсь, как она не зачахнет от тоски с своим инквизитором, — говорил Павел Петрович,
Сергей не сразу понял что тот разумеет Скворцова.
— Разве это жизнь? Да я, когда валяюсь под забором, и то живу лучше их, — ей-ей! Тянут и тянут какую-то мерзкую канитель. Ты думаешь, они любят друг друга? Никого они не любят и неспособны любить. Разве это живые люди? Это манекены, которые разоденутся и выставят себя напоказ. Мать жалуется, что она через меня здоровье потеряла. Вздор! Может быть, я и нелепый человек, да я хочу жить по-своему, а не для показу. Она больна оттого, что не захотела жить попросту, как надо жить всякому живому человеку, имеющему плоть и кровь.
Она не захотела больше детей и пила отвары для запирания чрева…
Она даже выписала книжку из Петербурга — «Как избежать беременности» — этого немецкого профессора Румпферта, — он брезгливо поморщился. Ее изуродовало дурацкое воспитание, а этот идиот Скворцов сугубо заморозил в ней все живое. Вот и пошли все пакости: малокровие, истерики, нервы. Гнусно!