Он допил залпом кружку, стукнул ею о стол и и изрек:
— Может быть, ты сам когда-нибудь испытаешь, Сергей, что значит иметь рядом с собой хрустального человека.
— То есть?
— Разве ты не заметил, что твоя мать — вся из хрусталя?
Сергей с недоумением смотрел на отца, и в нем шевельнулся страх: уж не помешался ли отец на почве пьянства и тоски?
— Чего ты так вытаращился? Видишь ли, я скажу про себя откровенно: я — человек безалаберный и даже кой в чем нечистоплотный, но я все-таки живой человек, а твоя мать — неживая — хрустальный человек. Ты понимаешь, что значит жить со таким человеком? Это значит: поминутно оглядываться, бояться пошевелиться, словечка в простоте не сказать, лишней рюмочки не выпить, лишнего шага не сделать, не пошутить, не острить, чтобы как-нибудь не задеть ее стеклянного самолюбия, ее женского достоинства и всей этой женской чепухи и не разбить хрусталь. А главное: что скажут о нас такие же хрустальные люди? Нет, я всегда предпочту любого завалящего человечка, если он живой, самой лучшей хрустальной посуде. Вот тетка твоя — шалая, а все-таки она — живой человек, только егозлива маленько…
— Это как?
— Ты уж извини — дело прошлое — переспал я с ней когда матушка твоя Катюшку носила… И не раз…
Сергей нахмурился.
— Оттого и не гневаюсь сейчас на матушку твою и этого адвоката… Сам грешник!
— Язык мой — враг мой, — произнес Павел Петрович, — не могу не провраться! Анафемски распустил себя!..
Он вдруг погрустнел.
— Мне в последнее время все такие нелепости лезут в башку, что делается тошно, — сказал он уныло. — То вдруг воображу, что у меня десять миллионов, — почему непременно двенадцать? — то представляю себе, что во мне три с половиной аршина росту и что я — силач необыкновенный. Просто впадаю в детство. Мозги, что ли, перерождаются?..
(«Пить меньше надо!» — зло проворчал попаданец, но смолчал)
— Ты куда потом стремишься? (Не иначе в гости зазывает? Ну нет — что-то не охота сегодня! — промелькнуло у Сергея)
— Наверное домой, батюшка, — выдавил он. Мама и в самом деле волнуется… Ну и уроки надо учить и еще к литературному вечеру нужно готовится — сообразил он.
— Это что за вечер? — невольно заинтересовался отец.
— Ну в следующую субботу. Наш, гимназический…
— Где? В гимназии?
— Нет… Разве начальство позволит?
— Где же?
— У товарища, Осинина… Мой одноклассник. Он живет с матерью. У него большая квартира. Собираемся, читаем, разыгрываем сценки из Гоголя, из Островского…
— Смотри, как бы вам не влетело за это! — озабоченно буркнул отставной титулярный советник
— За что же?
— За то, что без разрешения… — сообщил Павел Петрович. Нас в семинарии за подобное секли… Да — в бурсе, представь, секли отца твоего — вздохнул он с грустью — как каторжанина в Сибири и как крепостного на конюшне…
…Пошли уже — поели вроде… — и кинул на столик рублевку.
— Тебе направо? — бросил когда вокзальные двери за ними затворились.
— Эээ — напряг Сергей память — да.
— А мне налево. Ну, до свидания!.. Кстати: как тебе нравится мой галстук? Хе-хе-хе… Покедова!
* В «Правилах для учеников гимназий и прогимназий ведомства министерства народного просвещения», от 1874 года в пункте 36 говорилось: «Ученикам гимназий и прогимназий безусловно и строжайше воспрещается посещать маскарады, клубы, трактиры, кофейни, кондитерские, биллиардные и другие подобные заведения».(Проскочить в такое место считалось у гимназистов своеобразным видом спорта). Формально вокзальные буфеты упомянуты не были
Глава 14
Вокзал и поезда
Отчего попаданец решил прогуляться по вокзалу — он бы и сам точно не сказал. Скорее — просто любопытство — тем более что моменты касательно местных железных дорог он в памяти реципиента особо и не находил.
…Солнце клонилось к закату, окрашивая небо над Самарой в багровые и золотые тона — просвечивая сквозь дымы тысяч печей и немногих заводов.
…На вокзале кипела жизнь: прибывали и отправлялись поезда, сновали носильщики, раздавались гудки паровозов.
Вот собравшиеся в ожидании пассажиры. Бородач в подпоясанном веревкою зипуне вкушал купленный тут же гороховый пирог. Из буфетной третьего класса пахло ржаным хлебом. Трое парнишек примерно его лет, на лавке дулись в карты, возле них стояли пилы и топоры, обернутые мешковиной, — ясно, на заработок направлялись. Отвернувшись к стене, кормила ребенка грудью не юная уже женщина простецкого облика. Дремал, привалившись к стенке, старичок в почти чистых лаптях.