Он явно запутался и как-то жалобно посмотрел на учеников.
— Например, верблюд, — бросил с места Любин.
Боджич радостно кивнул.
— Та — камель…
— Черепаха, — давя ухмылку произнес Куркин.
— Да, да… дичь — черепаха… Воть!.. Так. Хорошо… А еще что есть дичь?
— Бегемот! — неожиданно для себя бросил Сергей.
— А та! А как по латыни?
— Гиппопотамус амфибиус! — вспомнил попаданец случайно застрявшее в голове название речного жителя.
— А — так — всё да! Ви испарафляться!
Перевод продолжался. Боджич то радостно улыбался, то чуть не плакал слушая корявые фразы в устах великовозрастных неучей. Тройки и двойки заполняли журнал.
— Суров! — вызвал он внезапно.
Сергей, расслабившийся и только задумавшийся было о будущем, вскочил, точно спросонья. Кузнецов указал ему пальцем, где остановился предшественник. Попаданец начал читать, запинаясь и с жутким акцентом
— Говорите громче: не разберу, — гудел как овод Боджич. — Нэ! — Лутше перевести… лютше! Хорошо, а не пльёхо — нэ!
Он уже начал краснеть от негодования, но Сергея выручил Куркин.
— Иван Павлович, — объявляет он, — Суров вчера был на дне рождения у родственника: оттого он и не приготовился.
— Рожденье? — переспросил Боджич с недоумением.
— Родины его дяди, — громко возглашает Куркин.
Раздается смех. Боджич покачал головой.
— Родины?.. Нэ, нэ! — говорит он. — Зачем обманывать?
Со всех сторон поднимается гвалт, слышатся голоса:
— Были! Он всем говорил! Поздно разошлись! Ей-Богу!
Боджич замахав руками, и вдруг от чего-то смилостивившись, изрек:
— Я другой раз спрошу вас… после… А теперь не надо… нэ! Садитесь.
Он задумался и класс замер в тишине.
— Дулин, переводите! — наконец изрекает он.
Дулин, близорукий, и какой-то старообразный, — первый любимец Боджича. Он еще в пятом классе решился пойти «по классическому», облюбовал древние языки за то, что они «самые хлебные». Он прочел в оригинале чуть не всех античных классиков; зато русских — Тургенева, Гончарова, Достоевского не собрался и в руки брать — чем и похвалялся.
Дулин переводил, а Боджич, слушая его, сиял и смотрел на него влюбленными глазами. Раздался звонок. Боджич поставил Дулину пять с плюсом и и направился я к выходу; но дверь почему-то не открывалась…
Начался форменный кавардак! Юнцы сбежались к двери, толкаясь и образуя кучу-малу! Куркин барабанил в нее кулаками как бешеный заяц.
Между тем по ту сторону двери тоже толпился народ и тоже недоумевал.
— Позовите швейцара! — послышалось с той стороны.
— Не надо швейцара — дворника бы с топором, — бросил Полинецкий
— Точно — пусть выломает дверь! — воскликнул Любин.
Боджич о котором все забыли только беспомощно разводил руками что-то бормоча. Наконец — Куркин сделал что-то с задвижкой, отворил дверь и выпустил Боджича, говоря ему при этом:
— На чаек бы с вашей милости!
Потом уже в коридоре объяснил хохочущей толпе,
— А ларчик просто открывался! Я просто опустил в отверстия нижней задвижки двери щеколду и она держала дверь.
Гимназисты покатились со смеху.
На шум явился Антон Иванович Глюк:
— А фот арэст! Я фсё снаю, фсё фижу!
Он начал расхаживать по классу, подозрительно оглядываясь и прислушиваясь.
— Ах, старый мерин, покурить не даст! — изрек полушепотом Куркин и, остановив Глюка в дверях, завел с ним разговор
— А скажите — господин Глюк — правда что в вашем отрочестве гимназистов секли розгами?
— Росками? Та — росками! — оживился седоватый надзиратель.
И он почти без акцента назидательно пропел
Ай, люли! Ай, люли!
Единицы да нули…
Вот как учимся мы славно!
И секут зато исправно:
На скамейку нас кладут,
Лихо розгами дерут…
Раз, два, три! Раз, два, три…
Порка во время оно в школах — любимая тема Антона Ивановича: он увлекся, перестал следить за классом, а Любин, Тузиков и другие курили в это время в печурку; затем Любин двинулся следом за с Антоном Ивановичем — говоря с ним о розгах, а Куркин направился докуривать на лестницу…
…На перемене Кузнецов собрал вокруг себя кружок заговорщически перешептывающихся товарищей. Память Сергея хранила то обстоятельство что за Кузнецовым водилась страстишка ко всему запрещенному, начиная со «Что делать?» Чернышевского и завершая примитивными неприличными стишками. Не то чтоб этот, малорослый, но коренастый блондин, суетливый и болтливый, был какой-то «критически мыслящей личностью» — как говорили уже во времена попаданца. Ему нравилось в запрещенной книге сам факт того, что она запрещена, а до содержания было мало дела. Он не первый год снабжал гимназистов нецензурными стихами, якобы от знаменитых поэтов, крамольными речами известных лиц — тем разумеется и в голову не приходило произносить их, литографированными скабрезными брошюрками в духе «Сто шуток и анекдотов из половой жизни графа де ля Фэр» или «Что делает жена, когда мужа нет дома»… Он старался распространять содержимое своего ранца везде, где только можно, мало заботясь о том, что именно и с какой целью распространяет. Как он до сих пор не попался?