— Н-но! — заметил спросонья «Плевако». — Дружнее — господа!
Ученики запели хором: «Се жених грядет в полунощи…»
Начался урок — унылый и тягучий. При одном взгляде на учителя гимназёрам делалось скучно и уныло: челюсти недорослей сама сбой сводила зевота. Зевал и «Плевако»: он знал, что всем надоел, и отвечал тем же — показывая что и ему также все опостылели.
Он кашлял, громко плевался и вызвал наконец Сутанова. Сутанов неторопливо ответил урок, икоса заглядывая в лежащего перед ним Иловайского. «Плевако» сидел опершись о кафедру, и позевывал потом машинально взял клочок бумаги (листки бумаги нарочно заранее были положены на кафедру предупредительным Куркиным) и начал жевать. Потом сплюнул бумагой в плевательницу- чему и обязан кличкой. (С удивлением попаданец узнал что адвокат Плевако тут известен — а в гимназической библиотеке даже есть его перевод курса римского гражданского права немца Георга Пухты)
Сутанов продолжал что называется «плести лапти», справляясь все чаще с Иловайским. Остальные или дремали, или занимались потихоньку своими делами. Украдкой Сергей осмотрелся. Ну да — прямо как в комедиях из школьной жизни. Полинецкий вот читает своего любимого Буссенара; Тузиков спит, положив под голову греческий словарь; Любин… Этот украдкой жрет бутерброды с ветчиной…
Сутанов закончил рассказ и умолк.
— Ну? — встрепенувшись, буркнул историк. — Что же вы не отвечаете? Так нельзя, милостивый государь!
— Я все рассказал, что задано, — ответил несколько удивленный Сутанов.
В классе прозвенел смех. «Плевако», впрочем, нимало — не смутился и поставил Сутанову «три».
— За что же так мало? — протестует тот. — Я хорошо отвечал.
— Н-но!.. Садитесь, — резюмировал историк и вызвал следующего.
Все — и Сергей — знали манеру историка: какую отметку поставит в начале года, той и придерживается вплоть до каникул, — все равно, приготовил ли ученик урок или нет. А Сутанов знает также, что он ответил урок по книге, но все-таки считает нужным поворчать для солидности.
Следующий — Спасский. Он нес что-то через пень колоду про опричнину.
Басманов… Грязной… Александровская слобода…
«Плевако»-Астопин сотни раз уже выслушивал эту главу истории Иловайского, за пределы которого он не считал нужным выходить. Оттого он усиленно боролся с дремотой, изредка понукая ученика:
— Н-но?.. Что у вас там дальше? Расскажите еще что-нибудь…
А потом вдруг палец его ткнул в попаданца.
— Вижу — вы желаете что-то добавить? Н-но⁈ — строго бросил он.
— По мнению некоторых историков, Иван Грозный и Федька… то есть Федор Басманов состояли ээ в противоестественной связи! — ляпнул в замешательстве Сергей и тут же пожалел. Класс невольно охнул — правда — тихо.
— Кхм… это знаете ли… — произнес Плевако — он был явно растерян. Просто анекдот неприличный какой-то…
Впрочем двойку не поставил.
Спросив еще одного ученика по Федору Иоанновичу ментор еще раз выплюнул бумажку достал носовой платок и вытер губы.
Задняя парта вынула носовые платки — негромкая команда: «Раз, два, три» — и и класс наполнило что-то вроде хриплого хрюканья.
«Плевако» лениво поднял голову:
— Н-но! Что там?.. — и опять погрузился в дремоту, и опять новый ученик монотонно бубнил об опричниках и Ливонской войне. Вот из заднего угла раздается на весь класс чей-то отчаянный зевок с разными переливами и сдержанное восклицание:
— Этакая скука! Право, уж убирался бы скорей…
Это Тузиков — кто ж еще?
И вдруг Любин хватил Абрикосова по затылку Иловайским. Историк потянулся и недовольно и заметил:
— Н-но!.. Что за беспорядок?
— Чем же я виноват, что у него голова такая звонкая? — оправдывался по шутовски Любин.
— Н-но! Вы опять с глупостями… Единицу поставлю!
Урок литературы или как тут иногда говорили — словесности был следующим.
Прежний Суров имел по этому предмету успехи, да и попаданец — все ж почти три десятка лет журналистики и попытки писательства — не плошал пока.
…Солнечный весенний луч, пробившись сквозь высокое окно, играл на пыльных корешках книг, расставленных за стеклом массивного дубового шкафа.
Высокие потолки, массивные парты, покрытые царапинами от чернильниц, портреты классиков на стенах, среди которых, уже занимает почетное место Лев Николаевич Толстой («Пока стало быть от церкви не отлучили? Кстати — а когда отлучат?»). В классе царила тишина, нарушаемая лишь легким скрипом перьев по бумаге и мерным тиканьем напольных часов в углу.