— Точно два дня не ели! — проворчал Спасский, тем не менее в предвкушении садясь за стол.
Столовая в доме Осининых была ярко освещена двумя лампами, на столе блестело стекло разноцветных рюмок и бокалов, сверкала сталь ножей; на синем, широком фаянсовом блюде посреди стола, в сметане и тертом хрене лежал молочный поросенок, с трех сторон его окружали золотисто поджаренные рябчики. Тут же лежал и солидный кусок ветчины.
«Небедный дом — то… Ну да князья в родне!»
Захлопали пробки. Рихтер суетился, откупоривая, наливая и предлагая разные тосты: он был привычным тамадой на всяких вечеринках, обедах и танцевальных вечерах. Осинин одетый во фрак, усердно угощал гостей;
Любин веселился, устраивая из разных напитков невозможную смесь, именуемую в это время, как подсказала попаданцу память Сурова — «медведь». А потом с видом заправского бармена предлагал одноклассникам ее отведать. Туранов, сняв сюртук, развалился в кресле и многословно рассказывал повествовал о кордебалете городского театра, где у него как оказалось были обширные знакомства.
— Муся — знаете ли — это танцовщица старшая — это я вам скажу… — мечтательно цокнул он языком. Но без подарка — колечка там какого или сережек золотых к ней и не подходи!
— А другие? А сколько стоит домой их на вечер чтоб потанцевали! — снова смех и сальные шутки полушепотом.
— А вот я бы познакомился с тамошней примой — госпожой Бадрацкой, Елизаветой Петровной! — вдруг мечтательно произнес Кузнецов. Такая женщина!
— Да она же жирная!
— Иди ты! — обиделся Кузнецов. Вот это женщина! Обожаю полных! Помню сидел в первом ряду и видел вблизи! Груди и плечи — он мечтательно блеснул очами — молоко и мед!
Смех, звон бокалов…
— Господа, прошу слова! — провозгласил попаданец нарочито грозным тоном. Внезапная смутная мысль посетила его — начать хоть что-то делать на будущее. Надо как-то заявить о себе — может быть двое трое соучеников поймут и заинтересуются…
— Тсс!..
— Внимание!
— Суров хочет говорить!
— Тише, дьяволы!
— Заткните Кузнецову глотку!
— Суров, говори!
— Тише, тише! — послышались голоса.
— Господа! — начал попаданец преодолевая нервную дрожь. — Ведь мы собрались не для попойки, не для пошлой болтовни, не для переливания из пустого в порожнее…
— Вот так смазал! — рявкнул расходившийся Тузиков.
— Когда мы рассуждали о наших вечерах, — продолжал Сергей, вспоминая разговоры и то что нашел в памяти тела — у всех были серьезные намерения…
— Правильно! — прогудел Тузиков. — И потому долбанем по банке!
— А пусть Суров скажет — он умный!
— Мы злимся, когда с нами обращаются как с мальчишками, а сами мальчишествуем, — продолжал Сергей, бросив сердитый взгляд на Тузикова. — Как только над нами перестает висеть Дамоклов меч, в виде надзирателя, единицы или какого-нибудь наказания, так мы сейчас же распускаемся… вот как теперь, например…
— Совершенно верно! — подтвердил Спасский. Но такова жизнь! Се ля ви!
— Протестую! — крикнул Кузнецов. — Вы проповедуете Дамоклов меч, вы вооружаетесь против всякой свободы…
— Не говори чепухи! — громко перебил его попаданец. — Я восстаю против пошлости, против балагана, против дурацких куплетов и безобразных анекдотов… Я за разум и сознательную дисциплину! Не казарма, а клуб — но клуб со строгим уставом.
— В одном Сергей прав! Гимназия искалечила нас! — крикнул Любин.
— Горбатого исправит могила, — буркнул Тузиков.
— Эх, господа, мы не то говорили прежде, — сказал Сергей с горечью. — Мы не имеем права сваливать все на гимназию. Не мы ли сами твердили, что нам непременно нужно позаботиться о саморазвитии, пожить хоть раз в месяц не гимназическою, а человеческой жизнью? И вдруг после этого… За каким же чертом, спрашивается, мы устроили эти вечера?
Он всмотрелся в просветленные лица товарищей и на миг в душе потеплело.
«Пожалуй из тебя мог бы выйти неплохой коуч — там далеко во времени!»
— Позвольте — но если нам нужен клуб — то не начать ли с устава⁈ — неожиданно поддержал идею Любин.
— Обсудим! Обсудим!
И они принялись с живостью обсуждать идею — вынося предложения — а Тузиков бодро водил карандашом по четвертушке бумаги…
Все были серьезны, вдумчивы, все чувствовали одушевление, все как-то сразу изменились до неузнаваемости; это были совсем не те гимназисты, которые показывали во время уроков носы учителям, когда те отворачивались, а в перемены «делали слона», устраивали «стенку», курили в печурку и рассказывали про директора, инспектора и про их жен похабные анекдоты. Перед Сергеем сидели молодые люди, умные и понимающие что к чему.