И вот доставая икону он видел на антресолях у бабушки Фаины какие-то бумаги — вроде и дореволюционные — может быть тайна его происхождения была и в них… Но он тогда не расспросил еще не отошедшую от похорон бабушку. А потом… Потом Борька-физрук — муж кузины Лильки после бабушкиного ухода в мир иной благополучно все выбросил в тот же день — просто вынес на помойку семейные документы и письма.
В принципе, бабушек у него было целых четыре. Кроме бабы Фаи — еще мамина мама — бабушка Ира. Бабушка Соня — бабушкина тетя, ее сестра — бабушка Маня — жившая в Ленинграде.
Кстати, на вопрос: кем он хочет быть? — каждой бабушке Сергей отвечал по-разному.
— Я буду писателем! — говорил он бабушке Ире и не врал: эссе и рассказы им написанные еще можно найти в Сети того будущего мира. (Романы увы — так и не дописал…)
Бабушке Соне важно сообщал:
— Я буду партийным, как двоюродный дедушка! Тоже не врал, между прочим. Правда муж бабы Сони был парторг на большом домостроительном комбинате, а он — мелкий активист второразрядной партии.
А бабушке Мане, не пустившей его на дискотеку в шестом классе, мстительно заявил, что будет милиционером. (Милиционеров баба Маня как бывший товаровед любила чуть больше, чем мыши кошек как мама говорила.) О прочей родне он только слышал со слов живого старшего поколения. Прадедушка по маме на передовой был сапером, прабабушка в эвакуации в Котласе голодала и работала по двенадцать часов в день. Жизнь прабабушки — Катерины складывалась вообще не очень хорошо. Война — гражданская, переезды за первым мужем — комполка из прапорщиков — тот развелся с ней в тридцатых и умер простыв на маневрах. Второй брак… Только жизнь чуть наладилась — война, эвакуация, голод… Возвращение из эвакуации… Счастья было немного — такие небольшие счастья. Квартира на главой улице города Горького — который иногда называна Нижним, дочь устроилась на радио, зять тоже… И, наконец, самое главное счастье в ее жизни — рождение правнука. Он совсем ее не помнит- ему был годик когда она умерла
Еще вспоминалось — мальчишкой разговаривал с другой бабкой — двоюродной — старшая сестра бабушки Сони — ей тогда было уже девяносто лет. К сожалению не так много запомнил из её рассказов. Мальчишка — ветер в голове — сейчас бы сильно пригодилось!
Осталось в памяти как испугалась она, первый раз увидев паровоз… И еще — как в избе местного кулака она увидела свою ровесницу.
— Она, Серёженька, ела белый хлеб и запивала молоком! Мне тогда брат сказал видишь какие богатые люди! Белый хлеб едят! Вот какая у нас то жисть была… И даже спела народную песню к случаю.
Кулаки-мудаки хлебушек не сеют
На народной на крови как клопы жиреют… *
Слово «мудак» уже тоже было значит — хотя в памяти Сурова оно не сохранилось.
…Бабушка Ира была маленькой, седой и казалась ему очень-очень старой хотя была моложе бабы Фаи.
— Мне шестьдесят два! — как-то сообщила она ему — семилетнему. Если бы он знал выражение — столько не живут! — то, конечно, тут же выпалил бы. Но Сергей его не знал, а жалость к любимой бабушке настолько переполнила первоклассника что он зарыдал:
— Бабуля, не умирай!
И никакие обещания еще пожить долго не могли его успокоить. Если бабушка Фая была простой русской крестьянкой — хоть из деревни уехала в детстве, то бабушка Ира любила театр, скрипичную музыку и стихи Игоря Северянина и Блока. Вскоре он их тоже знал. И даже спросил — как это королева «отдавалась пажу»? Ведь пажи маленькие, а королевы взрослые и если ему отдать королеву — он ее уронит… Ответом был тихий добрый смех.
Бабушка Ира училась в гимназии хоть и родилась после революции. Потому что жила в Риге. Она знала пять языков, свободно читала на французском и немецком и переводила… Учила детей языкам и музыке и даже была неоднократным лауреатом разных конкурсов — и вела хоровую студию в Принском ДК.
— Я не люблю Сталина! — как-то сказала она в середине перестройки. Во первых — он и в самом деле оккупировал Латвию. А во вторых — после войны не приказал перестрелять всех немецких прислужников, а их потомство с коровами — женами не загнал в Оймякон!
…Умерла она в середине лета 1991 — ее хватил сердечный приступ когда она узнала что в когда-то родной Риге пьяная латышская свинья из возродившийся айзсаргов* разбила в автобусе голову бутылкой ее концертмейстеру — старенькому пианисту Гицелю как раз собиравшемуся уехать в Тель-Авив к семье и в последний раз решившему навестить родной город…