— О-оо! — прозвучало на всю кухню. Интимно. Возбуждающе. Благодарно и совершенно бесконтрольно. Головная боль прошла. Мужчина отстранился так же внезапно, как и оказался рядом, но несколько шагов до подоконника дались ему явно тяжелее — на третьем Карел пошатнулся, вынужденно облокачиваясь о стол:
— Круто он с тобой. Неужели испугался и решил перестраховаться? — на этой непонятной фразе устало сел напротив, — не хочешь чай — твое право, но вода повиликам жизненно необходима для восстановления сил. Налей из-под крана и мне.
Низкий голос звучал глухо. Собеседник прикрыл глаза и прижал пальцы к вискам точь-в-точь, как минуту назад Полина. Сгорбленный мужчина напротив вызывал сочувствие. Девушка удивленно поймала себя на желании пригладить темную прядь, выбившуюся из затянутых в хвост длинных волос.
Вода из крана шла ледяная, с громким шипением разбиваясь о дно стакана, норовя выплеснуться через край. Удивившись силе напора, Полина подставила ладонь, ловя студеные капли на кончики пальцев, чувствуя каждой клеточкой кожи благодарное принятие живительной влаги. «Вода тут тоже волшебная?» — подумала удивленно, ставя чашку на середину стола на расстоянии вытянутой руки от мужчины. Подходить ближе по-прежнему не рискнула, шустро вернувшись на табурет поближе к выходу и стоящей у кадки с деревом метле.
— Спасибо, — осушив стакан в три глотка, Карел смотрел без следа былой иронии. Уголки властного рта опустились вниз, вокруг глаз проступили морщины, да и сам взгляд не мог принадлежать молодому человеку — так глубоко и проникновенно способны глядеть лишь старики на пороге смерти.
— Пора заканчивать представление.
С некоторым трудом мужчина поднялся:
— Мисс Клематис, позвольте представится. Потомок Повилики Балаш и Ярека Замена, ваш весьма отдаленный родственник, в одна тысяча восемьсот шестьдесят пятом нареченный при рождении Карелом, — серые глаза блеснули опасной сталью, когда высокая фигура согнулась в поклоне. Полина не отводила взгляда — отточенность манер, благородство движений выдавали в собеседнике выходца из другого века. Распрямившись, мужчина шагнул в ее сторону.
— Но вы можете звать меня Гиностемма.
Шелковый пояс упал на пол. Полы халата распахнулись, обнажая подтянутый торс. Под левым соском из глубины от самого сердца пробивалась наружу и обвивала тело черная лиана с крупными ажурными пятилистьями.
Мать-и-мачеха
Заваривай лист на вечерней росе и пей на грядущий сон. От тьмы и дурного расставь по углам букеты желтых цветов, а прочее высуши, зашей в полотняный мешочек и спрячь под подушку для легких грез. Дарит мыслям покой, а телу бодрость двойственность придорожной травы. Но если одиночество гложет душу, иль сердце жаждой любовной бьется — осторожней будь. Дарует мать-и-мачеха ищущим вещие сны.
Из наставлений матушки Саи, деревенской ведуньи.
Кухня перед глазами плывет и качается. Садовники явно улучшили формулу — пестициды дурманят мозги, а не только лишают сил. Магия Халлербоса быстро поставит на ноги, но пока они подгибаются и не слушаются точно ватные. Приходится ухватиться за край стола, благо моя собеседница увлечена созерцанием обнаженного торса и не замечает постыдной слабости. Завалиться перед ней бесформенным кулем абсолютно не хочется, и я невольно задумываюсь — с чего вдруг мнение какой-то девчонки стало важным для прожившего больше полутора веков. Впрочем, Клематис не какая-то — она пра-пра-правнучка Тори и я невольно ищу в ней знакомые черты. Но чертовы Повилики копируют отцов, забирая от матерей лишь природную суть. Этот росток и выше, и тоньше завядшего столетье назад, а уж неудержимой энергией и вовсе не сравним с задумчивой и нежной мадам Ларус. Роднит нас троих не внешность — проросшие знаки на телах явно принадлежат одному мастеру. Единая манера исполнения, почерк и природный талант в каждом лепестке — барвинок, клематис и гиностемма взяты с одной картины. Как я мог быть таким слепцом, что не разглядел в Виктории родню при первой встрече? Молодость и извечная эгоистичная уверенность в собственной уникальности сыграли злую шутку, стоившую ей жизни, а мне — души.
Клематис, однако, не дает мне погрузиться в излюбленную пучину воспоминаний и сожалений. Взбалмошная девчонка думает слишком громко. Благо, доступен лишь ограниченный спектр мыслей, но и от этой карусели голова идет кругом. Вопреки ожиданиям, девочка не напугана — она поражена, взбудоражена происходящим, и все еще рассматривает стратегию нападения с помощью старой метлы. Ей нестерпимо хочется завалить меня сотнями вопросов и до дрожи в пальцах коснуться узора гиностеммы. Признаться, клематис, выглядывающий из ворота банного халата, и меня манит нестерпимо — цветок живой, яркий, податливо реагирующий на чувства хозяйки. Когда она очнулась в чужой постели — лепестки обрели тревожный оранжево-алый абрис, а листья налились ядовито-салатовым. Теперь юная мадемуазель больше не боится — соцветия сменили агрессию на пастельные тона. Потрясающе! Кажется, наклонись к шее и ощутишь сладковатый аромат нагретой солнцем лозы, коснись кожи и почувствуешь хрупкость и нежность едва распустившегося бутона. Родовая магия в действии — не в этом ли суть юной Повилики, находящейся в поиске господина и заманивающей в свои сети? Или меня влечет отдаленное родство, утихшая, но не отпустившая боль утраченного и не свершённого?