Воспоминания уносят меня на вокзал Сен-Лазар в дождливый ноябрь, когда промозглый ветер был единственным провожающим в дальний путь. Почти ощущаю непрошенные слезы, вырвавшиеся на волю под прикрытием капель дождя, слышу звон колокола, возвещающего об отправлении, и протяжный паровозный гудок…. Внезапно память выбрасывает меня из Парижа в залитую кровью гостиную дачи под Петербургом — мертвая Зоя и деревенеющий Бейзил, сжимающий ее в объятиях. Что за…?!
Грудь жжет под ладонью Клематиса. Не заметил, как девчонка погрузилась в транс — губы беззвучно шевелятся, прикрытые веки дрожат. Неоправданно резко и сильно отбрасываю ее руку, запахиваю халат и тяжело грохаюсь на ближайший стул. Повилика смотрит с плохо скрываемой обидой, точно я только что выключил любимый фильм на самом интересном месте.
— Пробираться в чужую голову нехорошо, — бросаю, схватившись за чашку чая.
— Кто бы говорил! — хмыкает в ответ, подается вперед и вперивается в меня взглядом врача, встретившего уникальный случай. — Вы так умираете, превращаясь в пень?
Карел отдалился, сомкнул губы в плотную линию, а ладони прижал к груди — ровно там, где из сердца вился черный стебель гиностеммы, и где минуту назад лежала рука Полины. Девушка задумчиво переводила взгляд с собственных подрагивающих от напряжения пальцев на мужчину, замершего черной глыбой по другую сторону стола. Она его больше не боялась. Иногда достаточно один раз взглянуть чужими глазами, чтобы понять и даже частично принять иной мир. Щемящая, раздирающая сердце боль человека, теряющего последнего близкого, еще текла в Полининой крови подсмотренным воспоминанием. Диким, инородным, но при этом ужасающе, нестерпимо понятным.
— Кто его убил? — едва слышный вопрос прозвенел в тишине кухни звоном бьющегося стекла. Девушка думала мужчина не ответит, но тонкие губы выплюнули с горьким отвращением:
— Граф Кохани, — смягчаясь, на готовое сорваться в ответ недоверие, добавил, — не твой импозантный приятель, а его предок — хранитель родовых традиций и моральных норм.
— Каких норм?
— Садоводческих. Орден вольных садовников, не слышала о таком?
Полина отрицательно покачала головой.
— Вот и я до гибели брата о них не знал. Равно как и не догадывался о широкой разветвлённости и удивительном разнообразии нашего генеалогического древа. Потребовалось тридцать лет и Писание твоей прабабки, чтобы начать распутывать клубок загадок и тайн.
Полина слушала, затаив дыхание. Карел говорил размеренно и сухо, подобно профессору, не нашедшему в глазах студентов заинтересованного отклика на изучаемую тему. Смотреть на девушку мужчина избегал, изучая содержимое чашки.
— У Первородной было трое детей — дочь Виктория, сын Карел от барона Ярека Замена и сын Маттеуш от графа Петера Кохани.
— Карел не от Замена. Его отец — художник, мастер MS, — не удержалась Полина.
— Откуда?! — теперь серые глаза удостоили ее внимательным взглядом. — Твой дар — прошлое?
Не дожидаясь ответа, Карел кивнул сам себе:
— Ты не читаешь мысли, а вытаскиваешь из памяти фрагменты. Со всеми или только с родней?
— Где моя одежда? — попыталась уйти от ответа Полина. От холодного тона и пристального внимания девушка поежилась и плотнее закуталась в банный халат.
— В стирке, — отмахнулся мужчина. — Ответь на вопрос.
— Почему в стирке? Зачем я здесь? Не буду отвечать, пока не расскажете! Надоело! Волшебный клематис то, древнее пророчество сё! Нарисовалась толпа родственников, как в мыльной опере, один другого загадочнее и всем что-то надо! Отдайте мои вещи, отвезите к родителям — там и поговорим! — гордо вздернула подбородок и демонстративно отвернулась к окну.