В наше отсутствие кухня ожила. Мардж готовит завтрак, а развалившийся на стуле Стэнли вдохновенно зевает. Мне они лишь приветливо кивают, расплываясь в улыбках для той, кто идет следом.
— Доброе утро, милая, — моя домработница наскоро вытирает руки о фартук и спешит заключить гостью в объятия. Удивительно, Клематис не сопротивляется и даже прижимается к старушке в ответ. Обезображенное шрамом лицо О’Донелли разглаживается до почти привлекательного, парень подбирается, подскакивает со стула и кланяется в попытке явить галантность. Повилика с милостивым кивком улыбается ему, садясь за стол. Во мне вскипает раздражение. Виной тому, разумеется, не Клематис, очаровательный в своей непосредственной жизненной легкости. Я злюсь на себя за неспособность радоваться звонкому весеннему утру, беззаботной беседе за чашкой кофе, безудержной вере в лучшее, исходящей волнами от молодости и заражающей всех вокруг. Будущее, как и прошлое, мрачно, полно боли и потерь. Зря я втянул девчонку в свою жизнь. Она, как молодой побег тянется к свету, теплу, а во мне остались только холод и тлен. Тридцать лет назад мое вмешательство не смогло предотвратить гибель Белой Розы. На что понадеялся сейчас? На древнее волшебство? Силу туманного пророчества? Или на пепелище чувств и надежд еще тлеет уголек любопытства? Бейзил увидел бы в этом проявление человечности и сострадания. Мелкий всегда был обо мне лучшего мнения, чем я сам. Щекастое улыбчивое лицо брата предстает перед внутренним взором, лыбится и подмигивает, как всегда, подмечая во мне смятение чувств.
— Одежда высохла. Пестициды развеялись. Больше нет потребности терпеть навязанное гостеприимство. После завтрака Стенли отвезет тебя домой, — с максимальным равнодушием бросаю через плечо, избегая смотреть в глаза.
Повилика закидывает ногу на ногу, скрещивает на груди руки и с вызовом заявляет:
— Я не поеду!
Вот так номер!
— И с чего бы это, юная мисс? Позвольте поинтересоваться, — зеркалю ее позу, ожидая пояснений.
— Мы не доиграли. У меня осталась куча вопросов и парочка несовершенных действий! — в устремленных на меня глазах пляшут огненные черти.
Да она издевается!
«Вулканы спят. В круглых лагунах — тысячелетних кратерах — ушлые гиды катают на лодках шумных туристов. Те восторженно свисают с бортов и тычут пальцами в горизонт: «Киты, киты!» Прекрасные гиганты равнодушно всплывают с глубины, выпускают фонтаны в низкий утренний туман и скрываются в толще воды под восторженные крики соглядатаев. Непостижимый мир древних огнедышащих гор и загадочных морских великанов не замечает мелкую песчинку, катящуюся по склону короткой человеческой жизни. Скалистые острова посреди Атлантики надежно скрывают тайны от тех, кто даже не подозревает о загадках и секретах. Но одну из них вызвался разгадать безумец с зудящим от нетерпения сердцем, вытатуированном на предплечье», — Бастиан Керн тыльной стороной ладони смахнул с лица рассветную морось и повернулся спиной к океану. Мадалена, самый крупный город острова Пику, обнимал лагуну каймой разноцветных невысоких домов. За расшитыми занавесками, в уютных спальнях, спрятавшихся за палисадниками раскидистых гортензий, просыпались и готовились начать новый день две тысячи жителей — потомки китобоев и авантюристов, с необъяснимым упорством вцепившиеся в край земли, отвоеванной у дремлющего вулкана, чья вершина терялась в низких дождевых облаках.
Над Азорами всегда морось и туман. Пока на одной стороне острова солнце, другую терзают штормовые ветра. Тучи, зацепившиеся за горные пики, норовят излиться скоротечным дождем и растаять без следа. Погода меняется со скоростью настроения ветреной красотки — ласковая и милая, в следующую минуту она показывает крутой норов, чтобы затем взорваться слезливой истерикой. Но доктору Керну не привыкать, ни к женским капризам, ни к внезапным переменам, требующим быстрых решений.
Едва спустившись с трапа самолета и шагнув на борт старого парома, Себастиан почувствовал себя дома — ощущение дежавю усиливалось по мере приближения к точке, указанной магическим компасом. Неоднократно мужчина ловил себя на желании провести красавицу Zeil* (яхта Бастиана Керна) по узким проливам, проложить маршрут вдоль живописных берегов от каменистых вершин подводных гор, ощерившихся на поверхности острыми черными зубьями с насаженными на них белоснежными башнями маяков, до голубых лагун, утопающих в зарослях благоухающих гортензий — цветочного символа Азорских островов. Бас грезил наяву, вместо холодного поручня старенького парома, ощущая под ладонями теплую гладкую древесину яхтенного румпеля и с улыбкой кивая воображаемой спутнице, с которой более тридцати лет безнадежно мечтал разделить плаванье по океану жизни.