Полина бесилась. Она сама уже не понимала, почему решила остаться. Явно не за тем, чтобы полдня таскаться босой по лесу следом за мрачным, погруженным в свои мысли мужчиной. Изредка ей удавалось уловить обрывки размышлений, направленные в свой адрес, но чаще это был тяжелый угнетающий шум, тянущий в пропасть, как вечность назад в хранилище, где Рейнар подсунул ей блокнот эскизов. Привлекательный искусствовед с искренними, бездонными, как летнее небо, глазами казался иллюзией, мороком прошлого, постепенно растворяющимся в лиловой дымке Халлербоса.
«Притащил меня сюда, чтобы одурманить, переманить на свою сторону и использовать в личных целях, не иначе!» — вскипала в душе бесконтрольная злость, хотя разум склонялся поверить в историю Гиностеммы. Единственное, что отрицало все существо Полины, — причастность Гарнье к мировому злу. Устало остановившись посреди небольшой лужайки, девушка раздраженно топнула по земле. Смятые цветы возмущенно зазвенели, заголосило переливчатое лесное радио, на все голоса обсуждая непростительную грубость гостьи.
— Цыц! И без вас голова раскалывается, — огрызнулась Полина, зажмуриваясь и закрывая ладонями уши, пытаясь сбежать от родовой магии — навязчивой, вездесущей, но неподвластной отмеченной знаком клематиса. За всю многочасовую прогулку она смогла лишь несколько раз уговорить деревья приподнять ветви от земли, да несколько гиацинтов склониться в почтительном поклоне. Карел, меж тем, по мановению руки заставлял бутоны распускаться, молодую буковую поросль пробиваться у материнских корней; ускорял рост травы и проклевывание листвы, походя оставлял дорожки из цветущего барвинка, просто ступая босым по влажной прогалине.
— Это мой лес, оттого мне легко здесь колдуется, — объяснял мужчина, — Халлербос пропитан моей магией, но она и твоя тоже. Повиликовая родовая сила, данная самой природой, позволяет взращивать, ускорять цветение и созревание, продлевать пору весенней радости жизни и удерживать летнюю зрелость. Мы — дети первородной Матери, порождение древней силы — почувствуй, услышь, прими, дай ей прорасти в тебе.
— Я слышу и чувствую с детства, а толку-то? — раздраженно фыркнула Полина, касаясь молодой блестящей почки, та в ответ почернела и усохла. — Повилики выживают за чужой счет — в этом наша суть. Мы пожираем своих господ, вытягиваем их энергию и силу, как вампирши, пиявки, как…
— Паразитки, — услужливо подсказал Карел. — Именно так вас называют Садовники. А подобные мне — сорняки. Женщины нашего рода живут за чужой счет, а мужчины без должного контроля продлевают жизни возлюбленных. Дай волю первым — и они сведут в могилу цвет общества, позволь вторым — расплодятся и заполонят мир. Повилики — угроза привычному укладу, нуждающаяся в постоянном контроле и поддержании баланса. Только что ты прослушала вводный курс для начинающего адепта Ордена Вольных садовников. Готова вступить в их ряды?
Карел смотрел с издевкой, скрестив руки на груди, а у его босых ног в безусловном обожании стелились лиловые цветы Халлербоса.
— Хочу как ты! Но у меня никогда так не получится.
— Не получится так, попробуешь по-другому. Я десятилетиями оттачивал навыки, учился слушать и понимать. Лет через сто от скуки ты освоишь и не такие фокусы.
— Мне дано четверть века, а дальше никто не знает, что будет. Проклятие, вроде бы, снято, но ни одна Повилика еще не жила непроклятой. Может, я вообще завяну без… — «без любви» хотела добавить Полина, но очень некстати вспомнила жаркий сон и нескромные ласки стоящего напротив мужчины. Сладкое будоражащее возбуждение отразилось румянцем на щеках, стиснуло желанием низ живота, заставило отвести взгляд и поджать босые пальцы. Незамеченный девушкой, из земли у мизинца проклюнулся тонкий росток. Карел удовлетворенно кивнул, отмечая связь похотливого первобытного инстинкта и родовой силы, но Полина уже взяла себя в руки и растоптала маленькую победу, даже не заметив.
— Ты должна отбросить покров цивилизации, преодолеть века паразитирования и вернуться к корням. Мы от рождения способны созидать.
— А если подобные мне могут только брать, ничего не давая взамен? — Полина отвернулась, ощущая подступающий к горлу комок усталого бессилия. Ей было чертовски жаль себя — нелепую избранную, попавшую в непонятные игры древних сил, с дурацким цветком, самовольно меняющим цвет, изучившую вдоль и поперек Писание бабки, но не получившую ни от кого из живых Повилик ни одного дельного совета. Ее мать, Лика — Лунная лоза слишком поздно обрела красивый и редкий дар, особый вид эмпатии, позволяющий чувствовать и передавать эмоции сквозь время и пространство. В полнолуние все тело Лики покрывалось цветочным перламутровым узором, но кроме эстетической красоты назначение его было неясно. Советы же почившей Виктории — Ежевики сводились в большинстве своем к правильному выбору господина и способах сохранения «кормовой базы» — как продлить молодость себе и не угробить раньше времени выбранную жертву. Доступные Полине отголоски памяти засохших Повилик так же имели мало проку — складывалось ощущение, что на протяжении веков женщины их рода были озабочены только собственным выживанием и сохранением преемственности поколений.