– Пройдёмте-пройдёмте. – повторил Сельянов и вышел вместе с Оксаной Тимофеевной. Помощник с папкой под мышкой покинул палату следом и захлопнул дверь.
Я опустил взгляд на стоявшую на тумбе Манеки-Неко, брошенную, как и я, в этой палате.
– Что я сказал не так? – спросил я у немой игрушки вслух. Слова прозвучали сипло и почти беззвучно: похоже, я сорвал голос. А Манеки-Неко как ни в чём не бывало улыбалась и помахивала мне лапкой.
***
Лунный свет сочился сквозь окна, отбрасывая на меня и мою койку тень решёток. Я весь был заперт в воображаемой теневой клетке. Была глубокая ночь, но я не мог уснуть. Потому что не мог оторвать взгляда от фарфоровой кошки, которая без устали всё помахивала и помахивала, помахивала и помахивала, помахивала и помахивала… До этого я быстро засыпал, глядя на неё, а теперь не мог сомкнуть глаз от кипевших в голове вопросов.
И тут – протяжный скрип. Дверь в палату распахнулась, и я мигом закрыл глаза и натянул на лицо одеяло. Кто-то тяжёлой походкой вошёл, аккуратно прикрыв за собой дверь, а потом приблизился к моей койке.
– Спишь? – прозвучал знакомый голос. – Не притворяйся, дурень.
Я стянул одеяло с лица и взглянул на Оксану Тимофеевну. Тень скрывала верхнюю половину её лица, оставляя на свету лишь рот с недовольно сжатыми губами.
– Вы… пришли забрать Манеки-Неко? – прошептал я.
– Не только… – сказала она, с безразличием глядя на оставленный сувенир. – Скажи-ка мне… Зачем тебе жить?
Вопрос копьём вонзился мне в грудь.
– Зачем давать жизнь ничтожному инфантильному бездарю, живущему за счёт государства? Не обижайся, лучшего о тебе ничего не скажешь. Поверь мне, я давно с тобой знакома, год наверное… И в этой больнице ты не в первый раз валяешься, жалуясь на провалы в памяти, потому что постоянно пил. Здесь, ты, наверное, ночевал больше, чем у себя дома, а я, как приёмная мать, вынуждена была с тобой возиться. И ты ведь не один такой в нашей больнице… Думаешь, это справедливая работа, а?
Я сжал вспотевшими ладонями одеяло.
– Но вот надо же было судьбе свести тебя с ней… с Еленой. Я знаю её больше, чем ты. Она у меня ординатуру начала проходить после того, как закончила медакадемию… И ведь она сама, представь себе, сама пришла сюда практиковаться! В этой ветхой больнице, которую, наверное, с горбачёвских времён не ремонтировали! Хотела помогать психически больным людям. И ведь помогала, с невиданным мне упорством и желанием… Я-то в её возрасте не была такой амбициозной и трудолюбивой! Она могла бы стать великолепным врачом, если бы не… ты. Ты тогда в очередной раз попал к нам со своими провалами в памяти. Она узнала, что ты молодой одинокий детдомовец, и началось… «Я смогу его исправить, Оксана Тимофеевна!». «Человеку нужен человек», любила она повторять…
Оксана Тимофеевна шагнула ко мне, вытащив из кармана шприц с колпачком на игле.
– Она старалась сделать из тебя человека. Но что сделал для неё ты? Сломал ей жизнь… Из-за тебя всё это произошло. Поэтому она правильно поступила, подложив тебе нож. Но потом её задержали, а ты оказался у нас… С диссоциативной фугой. Ты забыл о себе всё, потому что твоя психика не справилась с тем, что тебе пришлось увидеть. Я поняла, что это мой шанс спасти Лену. Спасти эту несчастную девочку и её будущее! Но твой поганый язык всё испортил… Молодец: Лену ждёт тюрьма, а после неё ей никогда не позволят работать с пациентами. А тебя завтра ждёт визит главврача и следователя, которые будут спрашивать тебя о моих методах лечения… Ты прекрасно понимаешь, что это для меня значит…
Подцепив ногтем колпачок на шприце, она одним движением пальца обнажила иглу. Я вскочил с койки, но она вцепилась другой рукой мне в горло и навалилась всем своим грузным телом.
– Давай без резких движений, – хладнокровно прошипела она. – Считай, что это эвтаназия. Добровольно-принудительная…
Я не мог ничего сделать. Даже закричать. Моё измученное надрывными криками горло издало лишь беспомощный хрип. А она уже ввела иглу на половину её длины мне в плечо и положила палец на поршень. Секунда отделяла меня от смерти.