– Проваливай давай! – командует Дэн. – И чтоб язык за зубами держала…
Лена тяжёлой поступью идёт к двери с комьями одежды в руках. Едва она перешагивает порог, как Дэн бесцеремонно выталкивает её, захлопывает дверь и щёлкает замком. А у меня остаётся перед глазами её взгляд. Он, словно раскалённый прут, прожёг в моей груди дыру, которая теперь расходится по всему телу. И тут всё вокруг окутывает темнота. Спасительная темнота. Она выдёргивает меня из этого кошмара.
– Я, я ничего не вижу… Кругом темнота… – говорю я.
«В что-то чувствуете?» – раздаётся откуда-то из глубины мрака голос Оксаны Тимофеевны.
– Ничего…
Мрак постепенно рассеивается, вновь представляя моему взгляду эту невыносимую ядовито-жёлтую комнату. Но теперь… всё, как в первом кошмаре: зверски убитые Дэн и Кирюха, закрытая дверь и нож в моей руке… Нет! Хватит! Прижав ладони к лицу, я с бешенным визгом запрокидываю голову. Затылок вонзается не в глухую стену, а в железные решётки. Кто-то отрывает от моего лица руки и железной хваткой прижимает к моим коленям. Сквозь сыплющиеся перед глазами искры я вижу недовольное лицо Оксаны Тимофеевны.
– Тихо-тихо-тихо! – повторяет она, – Делаем вдох и выдох…
Она вдыхает через рот, и я послушно делаю так же. Вырвавшийся из её широких ноздрей воздух приводит меня в чувство, и я выдыхаю следом. Я… спокоен. Но Оксана Тимофеевна не отпускает мои руки и продолжает бурить меня сосредоточенным взглядом.
– Ты понимаешь, что ты натворил? – произносит она, резко перейдя на «ты». На её шее вздувается змеевидная голубая вена.
– Я, я… Из-за меня… Из-за меня её изнасиловали… – лепечу я.
– Ты знаешь, что было после того, как они выгнали её?
– Нет-нет, я вообще не пойму, что было потом… Я будто в отключке был…
– Но ты помнишь, как пришёл в себя у стены, да?
Я нервно сглатываю.
– Д-да…
– Ты уверен, что потерял сознание?
– Нет, н-не у-уверен…
– А хочешь знать?
Я судорожно киваю.
– Это был физиологический аффект, – поясняет Оксана Тимофеевна. – Когда опьянение прошло, ты впал в состояние сильного волнения, сужающего сознание. В таком состоянии люди практически не контролируют свои действия, а далее приходят в себя и ничего не помнят. Вот и ты очнулся у стены… с ножом в руке.
– Но получается, что я… я… это сделал?
– Всё верно, – словно подводя черту, произносит Оксана Тимофеевна с незаметной ухмылкой на лице. Она отпускает мои руки, встаёт с кушетки и отходит. Но я, как окоченевший, всё ещё прижимаю руки к коленям и неподвижно смотрю в пустоту. Я. Это. Сделал.
– Это неправда! – изнываю я.
– Я не стала бы лгать, – холодно отвечает Оксана Тимофеевна. – К тому же, мне было это ясно с самого начала…
– П-почему н-не сказали т-тогда?
– Моя работа – добиться того, чтобы ты сам это понял, дорогой мой.
– Что с-со мной… б-будет? – спрашиваю я, пересиливая ком в горле.
– А это буду решать уже не я, – заявляет Оксана Тимофеевна и уверенной походкой приближается к двери. На её лице проскальзывает довольная, победоносная улыбка. Она гасит свет и резко захлопывает дверь, оставляя меня во мраке. Я один. Один на один с выжигающей душу правдой. В мою голову вновь вонзается спицей вопрос «Что со мной будет?», и я сокрушённо падаю на кушетку на левый бок. Обхватив лицо руками и прижав колени к груди, я превращаюсь в скукожившийся эмбрион. Что же со мной будет, что же со мной будет…
А что будет… с Леной?!
***
– Леонид, вы меня слышите? – прозвучал громкий бас. Очень знакомый бас.
Насилу я открыл глаза, на которых ещё не высохли слёзы. Сквозь их пелену передо мной нарисовалась фигура высокого, толстого мужчины сорока пяти лет с огромным, выпирающим животом. На нём была чёрная кожаная куртка, как у байкера, и синие джинсы. Этот мужчина с квадратной головой, сальными, коротко стриженными волосами и большим круглым подбородком сидел на табурете и смотрел на меня пристальным, изучающим взглядом.