Женщина зябко куталась в пуховый платок, накинутый на плечи поверх домашнего халата. Была она худа, низкоросла и тусклые волосы заплетала в короткую косичку с девичьим смешным бантом на конце. Забитое, сломленное существо, которое обычно старалось всем угодить. Не удивительно, что для всех своих знакомых она так и оставалась Лялькой, полным взрослым именем ее никто не звал. Даже дети в школе, заходя к ней библиотеку в прежние, неотоптимизированные времена, обращались к ней «тетя Ляля», а не по имени-отчеству, и учителя не одергивали их.
Егорский поднялся по скрипучим ступенькам и вошел в дом, хорошо протопленный и уютно освещенный. Вот только внутри царил беспорядок: на полу битая посуда, шкаф распахнут и одежда частично лежала на полу. На стенах, прямо на бумажных обоях в мелкий цветочек, красовались кривые кресты – то ли фломастером намалеванные, то ли краской, сходу не понять. Дверь на кухню была вся в подпалинах.
Участковый, оглядываясь, прошел на кухню, на ходу снимая фуражку. Там, у окна сидел молодой парень с перебинтованной головой. При виде полицейского он медленно встал, и на лице его проявилась странная ухмылка. На первый взгляд Аркадий Окунев не выглядел ни испуганным, ни озадаченным, что не слишком вязалось с видом несчастного бойца, раненого в неравной драке.
- З-здравствуйте, - произнес подросток, заикаясь, чего прежде Егорский за ним не припоминал.
Этот дрожащий голос, срывающийся на фальцет, конечно, сопрягался с образом жертвы насилия, но опять же никак не соответствовал без стеснения глядящим на вошедшего черным глазам. Аркаша сканировал его, изучая и попутно классифицируя, как поступил бы энтомолог, встретивший редкое насекомое.
Егорскому эта странная разнобоица сильно не понравилась. «Уж не инсценировкой ли тут попахивает?» - подумал он, раздраженно.
- Кеша, не объяснишь, что у вас случилось? – спросил он, остерегаясь, тем не менее, делать преждевременные выводы.
Парень пожал плечами:
- Ничего такого… наверное. Просто невидимка старается нас с мамкой из дома выжить. Мы попривыкли уже к его выходкам за две недели, но сегодня он особенно разбушевался. Соседи недовольны.
Егорский громко хмыкнул:
- Соседи недовольны, значит? А ты сам всем доволен?
Аркадий вторично повел плечами. Его темные глаза смотрели на участкового в упор, не мигая.
- И где же он сейчас, ваш невидимка? – непроизвольно ежась, произнес Егорский. «Взгляд змеиный», - отметил он, думая про подростка.
- Затаился.
Егорский прошелся по комнате от печки до буфета, зажатого между разделочным столом и холодильником с одиноким магнитиком на верхней дверце. Ящики буфета были неплотно задвинуты, дверцы навесного шкафа над столом и вовсе распахнуты, являя взору беспорядочное нутро. На занавесках, скрывающих плохо вымытое фасадное окошко, виднелись свежие бурые пятна.
Пятна Егорскому особенно не понравились, но они ровным счетом ничего не означали. Наоборот даже, работали на общее впечатление искусственности. Как декорации в провинциальном театре - дешево и сердито. И столь же неправдоподобно.
- Что-то не вижу я никаких невидимок, - нарочито бодро произнес Егорский, но руками крутил фуражку, волнуясь. – Шутковать вздумали с представителем власти? Думаете, мне заняться нечем, как посреди ночи по району рассекать?
- Да ни в коем разе, Сергей Дмитриевич! - начала оправдываться Лялька, несмело застрявшая на пороге собственной кухни. – Мы бы с сыночком не посмели, если бы не нужда. У нас и правда беспорядки каждую ночь... от безысходности мы…
И тут случилось невероятное. Позже Егорский клялся, что никто не стоял у стола прямо перед ним. Лялька, зябко кутаясь в платок, маячила у входа в кухню и чуть слева. Аркадий стоял справа, у окна, между холодильником и широкой длинной лавкой, на которой до этого сидел. Никто не делал подозрительных движений, не махал руками, не топотал ногами. И все же возникло впечатление, будто дом начал подпрыгивать и вибрировать.
Дрожали половицы, передавая неестественную дрожь ногам. Задребезжали кастрюльки на печи, и низким утробным звуком загудело оконное стекло. А потом прямо на глазах Егорского кухонный нож, до сих пор мирно покоящийся на разделочной доске, вдруг взлетел над ней и, медленно покачиваясь в воздухе, стал разворачиваться острием к полицейскому.
От непонимания Егорский сначала замер с раскрытым ртом, не зная, как расценивать маневры кухонной утвари, но в самый последний момент отмер и успел пригнуться.
Здоровый нож со свистом рассек воздух, срезая прядь седеющих волос на макушке, и воткнулся в стену позади участкового. Лялька ахнула и тихонечко завыла, словно орать в голос у нее не осталось сил. Егорский выругался, изумленно уставившись на чуть подрагивающий нож. А Аркадий… Аркадий расхохотался.