Он торжественно водрузил себе на нос очки; журналисты чувствовали себя обиженными словами коронера, который выразил им недоверие еще до того, как началось дознание. Инспектор Риверс вынужден был признать, что мистер Танкс сделал все, что было в его силах. Но они оба знали по собственному опыту, что настоятельно высказанное предупреждение прозвучало впустую.
— Вызовите докторов.
Сидя сзади, инспектор Риверс еще раз слушал показания, но его не покидало тягостное чувство не до конца выполненного долга. Впервые в жизни он утаил важные сведения от коронера. Он слышал, как хирурги сообщали о том, что покойный перед смертью, очевидно, от кого-то защищался, о чем свидетельствуют царапины и порезы у него на лице. Какое-то шестое чувство подсказывало инспектору Риверсу, что мисс Престон не могла быть убийцей. Понимая, насколько драматично все может обернуться для нее в считанные минуты, он не рассказал коронеру о том, что видел синяки на руках мисс Престон. Он счел нужным напомнить себе: «Интуиция может меня подвести. Я не всегда оказываюсь прав, полагаясь только на нее». Инспектор беспокойно заерзал в маленьком жестком кресле. Он заметил, что мисс Спунс сидит в совершенном одиночестве. Она держала спину прямо и почти не шелохнулась за все время, пока шло заседание.
Герцог Ланнефид занял специально отведенное для него место в первых рядах. Он казался крайне разгневанным тем, что участвует в открытом заседании и его, человека голубой крови, заставили сидеть в одной комнате с какими-то простолюдинами. Рядом, ни разу не заговорив с ним, восседала похожая на восковую фигуру леди Розамунд, потерявшая за одну неделю мужа и дочь. Двух других детей в зале не было: леди Розамунд не сочла нужным сообщить инспектору об их отъезде в Уэльс. Пока врачи докладывали о состоянии тела и коронер записывал их показания на больших листах бумаги, изредка прерываясь, для того чтобы сказать: «Одну минуту, пожалуйста», инспектор Риверс думал о странном юноше — уже не мальчике, но еще и не мужчине, который ждал его на заснеженной улице, чтобы спросить о том, с кем встречался его отец в Блумсбери. Мистер Танкс не согласился с тем, чтобы пятнадцатилетний наследник герцога Ланнефида выступил перед присяжными как свидетель, хотя инспектор Риверс чувствовал, что он может сообщить полезные для расследования сведения. Однако мальчик, очевидно, и не смог бы дать показания. В памяти инспектора запечатлелась грустная картина: брат и сестра, прижавшиеся друг к другу, словно связанные общим горем. Они не могли вымолвить и слова во время его последней встречи с ними, настолько велико было пережитое ими потрясение. «Я всегда ищу горе», — сказал инспектор констеблю Форресту. И в его памяти всплыла вдруг еще одна картинка, и он подумал: «Я видел горе, но не в Мэйфере, а в Блумсбери».
Он хорошо помнил ее лицо: белое, искаженное болью, безмолвное.
И затем увидел лица детей: белые, искаженные болью, безмолвные.
Брат и сестра, пережившие трагедию, молча следовали в карете, которую заливало дождем. Леди Розамунд была бы крайне удивлена, если бы узнала, что карета двигалась не из Лондона, а в обратном направлении — в столицу.
Они ехали в Уэльс без остановки несколько часов. Когда наступила ночь, экипажи наконец подтянулись к гостинице. Было решено переночевать там, чтобы не путешествовать в темноте. Всю ночь Гвенлиам и Морган, измученные и больные от усталости, проплакали, шепотом обсуждая свои дальнейшие планы. Их бледные лица смутно виднелись в окне верхней комнаты погруженной во мрак гостиницы, когда они вглядывались в неприветливую зимнюю ночь. Они слышали ржание лошадей, заметили движение тени большого похоронного кортежа, везущего катафалк, который хранил вечный покой их отца и сестры. Они снова обратили взор к движущейся могиле, выглядевшей особенно устрашающе в непроглядной тьме.