— Людям не под силу нести такой груз боли.
В холодной комнате повисла тишина.
— Лорд Морган Эллис причинил много боли людям, которые любили его, — бесстрастно отозвался месье Роланд, но, возможно, он тоже молил инспектора о пощаде.
Инспектор сидел, выпрямившись, его усталое морщинистое лицо казалось лишенным всякого выражения.
— Я поговорю с мистером Танксом, — проговорил он. — Я, безусловно, передам ему этот разговор. Вы должны понять меня, мисс Престон. Вас еще не освободили от обвинений в убийстве. — Он мог себе только представить, с какими заголовками выйдут утренние газеты. — Но я могу устроить так, чтобы другие свидетели завтра выступили до вас. Будет лучше, если вы не станете слушать показания других свидетелей, а расскажете то, что только что сообщили мне, слово в слово.
— Но только в том случае, если они не станут упоминать имени Манон.
— Они не будут говорить о Манон. Мы знаем, где вы были в тот вечер. — Он говорил жестко и энергично. — Простите меня, мисс Престон, но я детектив. Мне надо знать, что вы видели. Я глубоко сожалею, что вам пришлось столько пережить. Всем теперь будет ясна причина вашего молчания. Но завтра дело должно быть завершено и все узнают правду. — Он повернулся к месье Роланду. — И когда все это станет известно, что бы ни произошло, мисс Престон уже не смогут признать виновной.
— После всего, что было сказано на публике… — бесстрастно заметила мисс Престон.
Инспектор Риверс лишь поклонился и ушел.
— Идите сюда, моя дорогая, — обратился к ней месье Роланд.
Они оба так устали, но испытания еще не закончились. Он поставил ширму у камина с погасшим огнем.
— Сейчас мы вернемся в Блумсбери. Надо быть готовыми к утреннему заседанию. Завтра все закончится.
— Это никогда не закончится, — сказала Корделия. — И вы знаете об этом.
Она не сдвинулась с места, оставшись у холодного темного окна.
— Но у вас есть ваши дети.
Изможденное лицо Корделии выражало одновременно и боль, и счастье.
— Манон покончила с собой.
— В этом нет вашей вины, — мягко заметил он.
Тетя Хестер, ощущение сожаления. Какой-то голос шептал: «Это и твоя вина тоже, Корделия». Она отрешенно взглянула на месье Роланда.
— Манон мертва. Моя репутация испорчена. Я лишилась уважения людей. И, вероятно, я лишилась возможности зарабатывать на жизнь.
Ее лицо по-прежнему выражало страдание. Она сделала над собой усилие. И затем, вопреки своему настроению, вдруг улыбнулась. Улыбка словно осветила ее изнутри.
— Но, похоже, наконец мы нашли и Моргана, и Гвенлиам.
«Со мной мои дети».
Корделия лежала в темноте, не в силах заснуть. Перед ней возникло лицо Манон. Она ощутила, как холодный воздух спальни пробирает ее до костей. Часы на стене отсчитали удары: три. Она увидела лицо Гвенлиам, лицо Моргана… родные любимые лица. Вдруг часы пробили снова: четыре. Когда наступит утро, она вернется на дознание к коронеру. Наверняка сегодня все уже останется позади.
«Со мной мои дети».
Они с Рилли думали, что одержали победу. Пили портвейн, смеялись и щипали себя, не веря, что им удалось проскочить между жерновами жестокой судьбы. Им не удалось перехитрить мир. Они нарушили слишком много правил. И ничто не могло вернуть все назад, в безоблачное прошлое. Корделия снова осознала: ее погубило не то, что она была матерью детей лорда Моргана Эллиса. Ее погубили показания мисс Люсинды Чудл. Она переступила незримую грань, когда произнесла слова, бывшие под строгим запретом. Снова и снова она возвращалась к своим горестям и заботам, ее мысли метались по замкнутому кругу.
С ней были ее дети: двое ее детей.
Она подумала о Манон, в одиночестве терпевшей предсмертные муки, надевшей напоследок свадебный наряд, и слезы покатились у нее из глаз, и она не могла их остановить. «Я так и не поговорила с ней после того утра, когда экипаж унес меня прочь в Лондон. Она не помахала мне тогда рукой, ей так хотелось отправиться в Лондон!» И снова и снова мысли Корделии возвращались к тому, что заботило ее больше всего на свете. Теперь с ней были двое ее любимых детей, и она потеряла возможность обеспечивать их.
Корделия услышала тихий стук в дверь и присела на кровати.
— Да?
Она потянулась к свече. На пороге стояла Гвенлиам.
— Я не знала, спишь ли ты, — застенчиво проговорила девушка.
— О, прошу тебя, заходи, заходи, я не могла уснуть. Иди ко мне скорее, здесь так холодно!
Гвенлиам скользнула к ней под одеяло, и они вспомнили, что так было давным-давно.