Наконец они установили бронзовую табличку на двери на Бедфорд-плейс. Она была очень маленькой, почти незаметной. На ней было написано: «Мисс Престон, гипнотизер». Однако слава Корделии (как бы она себя ни называла — гипнотизером или наставницей молодых леди) распространилась столь широко, что она могла выступить под каким угодно именем и бронзовая табличка не играла никакой роли: клиенты, новые и старые, шли потоком.
Они настойчиво предлагали комнаты месье Роланду, но тот вновь и вновь отказывался.
— У меня есть комнаты в Кеннингтоне, ко мне приходят мои собственные клиенты, — возразил он. — Но, конечно, я с удовольствием буду посещать вас, если я все еще желанный гость в вашем доме.
Особенно добр он был с Рилли и иногда по вечерам просил ее сыграть на флейте.
— Вы чудесно играете, Рилли, — сказал он, делая вид, что не замечает печали в ее глазах.
Корделия была частой гостьей в доме месье Роланда, обсуждая с ним приобретенный опыт. Она все более уверялась в том, что обладает способностью к гипнозу, хотя продолжала говорить с парами о любовных импульсах и зоне родительской любви, исследовать особенности строения головы. Некоторые молодые леди испытывали настоящий страх при мысли о том, что им предстоит пережить в первую брачную ночь. Тогда Корделия погружала их в транс, стараясь соблюсти максимальную деликатность. Потом она приводила их в чувство, и они обретали покой, после чего Корделия, используя самые простые слова, рассказывала барышням о супружеских отношениях. Затем к ней начали приходить те, кто испытывал физическую боль, и она, нервничая поначалу, постепенно поверила в свои возможности. Она с удивлением замечала, что временами переживает чужие страдания, как свои собственные. Корделия объяснила это месье Роланду, и он внимательно выслушал ее, согласно кивая головой.
Однажды в воскресенье, уже стоя у двери в их новый дом, он взглянул на простую бронзовую табличку, на которой было написано: «Мисс Престон, гипнотизер», и улыбнулся. Осеннее солнце отсвечивало на металле, и тот словно искрился.
Корделия на мгновение задержала руку месье Роланда, затянутую в перчатку, в своей, и сказала:
— Я хотела бы проводить вас немного. Сегодня чудесный день.
Она вернулась за шляпкой и перчатками, и они отправились к реке. На улице было полно народу: все высыпали на воздух, наслаждаясь великолепной погодой. Они прогуливались, лишь изредка обмениваясь какими-то фразами, храня молчание, которое принято между людьми, давно и хорошо знающими друг друга. Они спускались по Друри-лейн, солнечные лучи пробивались между зданиями, и Корделия посмотрела на театр, отстроенный после пожара. Он стоял, как и в былые времена, когда ее мать была актрисой. Корделия невольно задумалась, вспоминая те дни, когда была успешной и юной, а затем представила себе, как Кити и Хестер, тринадцатилетние девочки, выступали в спектаклях.
— Месье Роланд!
— Да, моя дорогая.
— Я хочу спросить кое о чем.
Корделия все не отводила взгляда от огромного здания: на мгновение ей почудилось, что она ощущает запах гусиного жира и масла в фонарях. Он услышал ее легкий вздох. Что в нем было? Сожаление? Воспоминание? Трудно сказать.
Она двинулась вперед.
— Когда я была актрисой и работала с мистером Кином, иногда, совсем редко, происходило что-то необычное.
Корделия заколебалась, пытаясь подобрать нужные слова.
— Я не знаю, как это объяснить, но происходило нечто экстраординарное.
— Что вы имеете в виду?
Осеннее солнце ласково согревало их своими лучами.