«Она ничего не знает. Она и понятия не имеет о том, что кроется за историей их рождения».
— Ты помнишь Литтл-Рассел-стрит? — проговорила она.
— А еще помню те истории, которые ты рассказывала нам о своих матери и тете.
И в третий раз Корделия подавила крик.
— О твоей бабушке и о твоей тете Хестер, — прошептала она. — Ты так похожа на Хестер!
Светловолосая девушка бросилась к своей матери. Шарфы Корделии струились по плечам. Женщины рыдали в объятиях друг друга. И сквозь слезы девушка с бледным ликом все повторяла: «О, я ничего не понимаю». Наконец она подняла взгляд, затуманенный слезами.
— Я хотела бы задать тебе столько вопросов. Почему отец развелся с тобой? Почему они сказали нам, что ты мертва? Что произошло, когда ты приехала в Лондон?
Корделия вспомнила клятвы, которые она произносила под звездами на площади Блумсбери.
— Давай пока оставим эти вопросы без ответа, — поспешно сказала она, крепко прижав к себе дочь.
Все это время Рилли мужественно играла в соседней комнате на флейте, желая всем сердцем, чтобы вслед за этой встречей для Корделии наступил период безоблачного счастья.
Все еще находясь на грани отчаяния, но желая обрести спокойствие, они в конце концов пригласили Рилли и выпили индийского чаю в уютной маленькой гостиной, окна которой выходили в сад. Им пришлось накинуть шали, потому что к вечеру, когда зимнее солнце исчезло, воздух стал холодным. В камине зажгли огонь. Вдруг они заметили, что по саду ходит миссис Спунс в одной нижней рубашке, безмятежно напевая что-то себе под нос. Рилли тут же заторопилась в сад и привела старушку в дом, по дороге терпеливо объяснив ей, что без одежды она замерзнет и подхватит простуду.
— Миссис Спунс потеряла память, — объяснила дочери Корделия. — Она была такой доброй и чудесной женщиной, да и сейчас не доставляет нам особых хлопот, но вот только когда она слышит голоса гостей, то снимает с себя одежду, словно желает нарядиться к ужину. Конечно, она не помнит ничего из наших наставлений. В последний раз Рилли пыталась убедить ее сидеть одетой, уверяя, что иначе оставит без работы портных — на что тогда те будут жить? Миссис Спунс всегда отличалась добросердечностью.
Гвенлиам улыбнулась. И Корделия ответила ей такой же улыбкой, хотя сердце ее разрывалось от боли: улыбка дочери напомнила ей тетю Хестер, Гвенлиам и Хестер словно слились воедино.
А затем Гвенлиам сказала:
— А ты действительно гипнотизер, как указано на двери? И почему ты называешь себя мисс Престон?
В этот момент появилась Регина с садовником, держа в руках охапку хризантем.
— Черт побери, ей удалось выскользнуть, — извиняясь, произнесла она. — Я собирала цветы для комнат.
— Это… — Корделия запнулась. — Это моя дочь Гвенлиам, Регина.
Старое морщинистое лицо Регины, которое было почти не видно за букетом цветов, озарилось улыбкой:
— Святые небеса! Какая милая и красивая девушка! Если вы собираетесь отправиться на площадь Блумсбери, будьте осторожны: там разгуливает убийца.
И, выдав свое обычное предупреждение, она отправилась прочь, последовав за садовником. Корделия только могла себе представить, какими странными показались Гвенлиам обитатели ее дома.
— Убийца?
— Я не думаю. Регина видит убийц повсюду, на каждом углу, на каждой улице! Это ее хобби!
В глазах девушки отразилась тысяча невысказанных вопросов. Внезапно они услышали, как залаяла собака.
— Я должна возвращаться, — вдруг вспомнила Гвенлиам. — Меня будут искать, мне нельзя быть одной. Они не знают, где я. Герцог очень строг, а уже поздний час.
Казалось, что грозная птица взмахнула темным крылом, спугнув ангела.
— Я составлю тебе компанию хотя бы до Мэйфера.
На улице Корделия окликнула извозчика. Женщины сидели в экипаже, на них обрушилась холодная темнота. Они держали друг друга за руки, намеренно не заговаривая о том, что больше всего беспокоило их. Они проезжали по дороге, освещенной фонарями, и свет выхватывал из темноты белые усталые лица.
— Ты могла бы вернуться? — прошептала Гвенлиам так, словно только что произнесла нечто запретное.
— Нет, Гвенни, — ответила Корделия, позволив себе назвать дочь ее детским именем. — Ты знаешь, что я ни за что не смогла бы вернуться.
— Ты могла бы жить с нами? В конце концов, ты же моя мама!