Сима, конечно, преувеличивала, строймусор мама не любила, ремонты не переносила, да и не колотилась она ни о какие углы. Все мы мучились синяками, потому что мебель была жутко громоздкой. Мама ее называла «Симины гробы». А Сима эти семейные реликвии холила, натирала рыбьим жиром и ни за что на свете не хотела сдавать в комиссионку. Но одно правда: если бы жизнь ее не тормошила и растормашивала, моя мамаша так и бродила бы в своем призрачном саду, составленном из букетов, и даже в соседнюю булочную бы не выходила.
Хорошо, что благодаря фиалковым глазам и прочей красоте находился очередной остроумец, красавец, хитрец или мудрец, который умел вывести нашу затворницу из сомнамбулического состояния, и она ненадолго пропадала. Потом возвращалась и тут же садилась за швейную машинку. Бить тарелки было не по ней.
Я считала, что это она так к нам с Симой подлизывается: нашьет нам ворох платьев, блузок и юбок, словно извиняется за долгое отсутствие. Потом несколько месяцев — полное спокойствие и тишина. То ли сидит с закрытыми глазами в своей комнате за запертой дверью, то ли корпит над переводом. И вдруг опять начинает таскать букеты.
Когда я выходила замуж за Мишку, Сима переколотила все свои запасы тарелок. А между битьем тарелок вела разговоры о разбитой жизни. По ее мнению, я сознательно собралась разбить свою жизнь, выходя замуж за идиота.
— Зачем нам этот танк? — причитала Сима. — Какой от него прок?! Он же вслепую прет, для него что друг, что враг — один черт! Другие по очкам выигрывают, а этот понимает только нокаут. Ну за что нам такое несчастье?! Ну чем он тебя приманил?
Чем, чем?! Сейчас-то в этом нетрудно разобраться, а тогда — любовь, и все! А из чего эта любовь состояла? Во-первых, Мишка был моим тотальным прикрытием от всех невзгод. У него не было сомнения ни в собственной правоте, ни в моей, о чем бы мы с ним не говорили и что бы ни делали. Вокруг роились одни нытики, а Мишка утверждал, что ныть не умеет. Он ставил перед собой цель и пер, тут Сима была права, как танк, не разбирая дороги. В диссиде, а потом среди сионистов о нем ходили легенды. И далеко не дурак. Кандидатскую защитил. Физик-теоретик, это тоже не хухры-мухры. Подруги мне завидовали. Атлет, красавец!
Все! С атлетами покончено! Они хрупкие. Пережать пружинку — и ломаются. Мишка сломался уже на второй месяц после приезда сюда. Ехал как герой, думал, его будут встречать с оркестром. А оказалось, что никто его здесь не ждет и никому он не интересен. Этого хватило, чтобы превратиться в нытика. И какого!
Женька тоже неслабой породы. И надо же — та же история! Привык играть по правилам, и только по своим правилам. А если игра идет по другим правилам, он, как робот какой-нибудь, вырубается. Экран погас, нет человека.
Да что это я — Женька да Женька! Кончилось, прошло, не случилось, кануло в Лету. Вернемся к Малаху Шмерлю, и больше — обещаю! — читателя не ждут никакие отступления!
Да! Чуть не забыла — разбитая любовь… Нет, такого вообще не бывает. Любовь — товар скоропортящийся, но небьющийся. Она может выдохнуться, как крепкие духи и старое вино. Поначалу запах духов умел вскружить голову, а глоток вина помогал дотянуться до облаков, но со временем крепость и сила исчезли. Вино, оно вообще может скиснуть, а духи — обессилеть настолько, что даже придвинув флакон к самому носу, трудно отличить их запах от запаха туалетного мыла, оставшегося на коже с утреннего умывания. Вот и с любовью такое часто случается. И сожалений никаких. Как было хорошо, милый!
Еще любовь умеет рассосаться, как ложная беременность. Вот только что шевелилась в утробе, заставляла сюсюкать, реветь и улыбаться без особой причины, наполняла душу томлением, а грудь предчувствием чего-то невероятного. И вдруг — нет ничего. Пусто. Дите не родилось, потому что никакого плода в утробе не было, а было только желание, чтобы он там появился. Такая любовь оставляет плохое послевкусие. Мы где-то с вами встречались, молодой человек?
Еще хуже, когда любовь перегорает, как неправильно присоединенный провод. Горела вроде, хоть и помаргивала, и вот потухла. Пахнет гарью, пробку выбило, света нет. Худо. Хорошо еще, что пожара не случилось, а могло. Занавески бы сгорели, в матраце — черная дыра. И не дай бог, если в кроватке спал младенец, а его в суматохе забыли! Ну, это уже несчастье. Да пошел ты ко всем чертям, кретин!