А если ни Чумы, ни Кароля, ни Мары, ни Бенджи, ни Женьки, ни соседей — кто остается? Один только Шмерль, глядящий на меня из Паньолевых картинок, как дитя бессловесное, как душа, тела не обретшая и молящая: «Выпусти! Обозначь! Создай! Восстанови! Оживи!»
И тут случилось вот что: Кароль продал мне свою галерею. Имеет ли это отношение к Шмерлю? Ясное дело, имеет. Но какое? У этого вопроса есть два измерения: рациональное и мистическое. Начнем со второго. Если Малах Шмерль — один из тридцати шести праведников, ввиду чего ему открыты дела земные и небесные, тогда надо предположить, что он вмешался и заставил Кароля продать мне галерею. И сделал это именно тогда, когда я уже подумывала о том, чтобы плюнуть на все, в том числе и на Шмерлевы картинки, и уехать в Париж. А если идти к началу, тогда так: Кароль предложил мне галерею, а без картин Малаха не было смысла в моем решении согласиться взять ее. Дело в том, что галерея Кароля была, в сущности, обыкновенной лавкой древностей, к тому же древностей не слишком древних и не особо интересных. Но я-то не Кароль. Если уж мне, искусствоведу, попала в руки галерея, то ее полагалось выстроить по всем правилам.
А чем занимается настоящая галерея? Поиском талантов, их продвижением и — это уж вытекает само из себя — созданием капитала, направленного на еще более изощренный поиск и активное продвижение этих самых талантов. Только кто же из серьезных художников пойдет ко мне выставляться, если у меня ни связей, ни имени? Что я могу для него сделать?
Связи и репутацию предстояло создать. И начать я могла только с того, что имела, со Шмерля. И не в том суть, был ли Шмерль Шмерлем или Шмерлем какое-то время был Паньоль. Это дело десятое. Важно то, что в 1935 году в Нес-Ционе жил замечательный художник, которого не заметили, не оценили, а потом начисто забыли. Открыть такого художника и заставить мир его признать — большая заслуга, после которой ни один искусствовед безвестным уже не остается.
В том, что Малах Шмерль был замечательным художником, я не сомневалась. Это подтвердил мне и искусствовед Шевах Моско, вернувшийся из Японии, но не в сентябре, а в январе.
Январь — месяц не туристический. Море злится, ветер носится по узким улочкам Яффы, как злобный хулиган. Стены старых домов пропускают сквозь трещины влагу, куда ни войдешь — на стенах пятна сырости, капает с потолков и тошнит от запаха плесени. А главное — холодно, до костей пробирает.
Мой дом не течет, я все щели законопатила и стены оштукатурила на совесть. Но помещение с потолками на высоте почти пяти метров прогреть невозможно. Посреди шикарного пола дымит керосиновая печка, и жизнь вертится вокруг этого воняющего и коптящего источника тепла. Кресла жмутся к печке-вонялке, столик перебрался к ней поближе, радио соскочило с привычного места и устроилось рядом. А чуть поодаль и прямо на полу выстроилась батарея чашек с присохшей к стенкам и донышку кофейной гущей. Вода в моем доме нагревается солнцем, подключать воду к электричеству дорого. Солнца нет, эрго: горячей воды тоже нет. А мыть посуду в ледяной воде — это уж извините!
Сама я купалась в душе при галерее, там и мелкой постирушкой занималась, чашек же, разномастных, но великолепных, рыночные торговцы мне не жалели. За так отдавали. Я брала. Пила кофе и отставляла очередную чашку до лучших времен и солнечных дней.
Если ожидались гости, я кипятила воду в кастрюле и устраивала чашкам банный день. Но в гости давно никто не приходил. А тут явился Моско.
Ради столь почетного гостя я бы снесла в гостиную все печки-вонялки в доме, даже одолжила бы у Кароля дорогой электрический обогреватель. И чашки бы убрала, и кресла вернула на место. Но Моско появился неожиданно, навещал кого-то поблизости и зашел, поскольку я его когда-то разыскивала. Неловко получилось.
Моско огляделся, хмыкнул и устроился поближе к печке. Правда, до этого, подпрыгивая, как озябший воробей, обошел гостиную по периметру, вглядываясь в картинки Шмерля, которые я — все до единой, включая акварельки, — вывесила на стены. Из-за картин я и возилась столько со штукатуркой, предварительно выспросив у лучших яффских мастеров этого дела секреты их мастерства. Стены, на которых висят картины, должны оставаться сухими. А сухой холод маслу не помеха. Жара мешает ему больше.
— Странно, что мне никогда не встречались эти картины, — сказал Моско и потер руки. — Странно. Этого Шмерля нет нигде. Ни в музейных запасниках, ни в коллекциях, ни в старых каталогах не встречал. Как же он проскочил мимо? Но пейзажи узнаваемые, вид краски соответствует времени, похоже, мы раскопали клад. Значит так, я с этими картинами поработаю, буду брать домой по две-три, опишу их, попробую разобраться с кое-какими вещами…