Бронзовый хлам вызвал просто бурю восторгов. Местные искусствоведы взволнованно трепались, газетчики строчили в блокноты, меценаты толпились в очереди за облюбованными предметами и отзывали меня в сторонку, чтобы закрепить покупку за собой. Даже телевидение подключилось.
А спустя два месяца открылась выставка зарубежников. Более скромная, конечно, чем первая. И обреченная заранее на провал, если бы мне не удалось получить несколько видеофильмов о выставляемых художниках. Один фильм прислали из Сингапура, другой — из Софии. А не пожалей Кароль денег на билет и гостиницу, из Софии бы и сам художник притащился. Концепция спорная, не стану отрицать: «Что производит современный мир в живописи на периферии критического зрения?» Иначе говоря: что и как рисуют там, куда не попадают нью-йоркские, а за ними и израильские критики?
Под эту сурдинку я вставила в список и двух молодых и непризнанных, но обещающих израильских художников. Несколько картин купили, что уже хорошо. А о двух израильских незнаменитостях и о галерее заговорили всерьез, что еще лучше. И тут появилась статья Шеваха Моско. Что, мол, все перепутано, что зарубежные художники не имеют никакого отношения к бронзовым поделкам, да и подлинность этих поделок сомнительна, откуда они вдруг появились в таком небывалом количестве?
Статья повторяла то, что они проделали с Чумой во время ее выставки. Ушаты вранья с подоплекой. Фактов, разумеется, никаких, зато сколько грязи! Разве я связывала бронзу с живописцами многих стран и народов, которых обнаружил Кароль? И на чем Моско основывает заключение, что бронза поддельная? К ней же приложены свидетельства двух преподавателей из того же «Бецалеля», да еще эскизы? И с чего это кто-то станет подделывать то, что до сих пор лежит мертвым грузом в лавках старьевщиков?
Я понимала, что Моско решил таким образом понизить мне цену, рассчитывая, что я прибегу к нему на поклон с картинами Шмерля в зубах. Но я решила дать бой.
К счастью, Николь давно забыла про Шмулика и выставку Чумы и очень мне обрадовалась. Мы обсудили, как поставить Моско на место. Решили, что я дам интервью в центральную газету, а Николь независимо от этого напишет статью о моем собрании бронзовой дребедени. Пришлось подарить этой Николь свою любимую находку — медную пластину, на которой изображены крестьяне Милле, но в фесках и при пейсах-локонах, судя по всему — салют «Бецалеля» йеменским евреям. Но комплот против Моско стоил дороже.
Я была уверена, что об этом разгорающемся скандале Кароль и хотел со мной поговорить. Ему сейчас любой скандал мог помешать, он же полез в мэры! А мне этот скандал был необходим. И пусть поступится своими политическими интересами, раз это пойдет на пользу его же галерее.
Но, к моему удивлению, Кароль был благодушен, я бы даже сказала заискивающе-благодушен. Скандал — в чем, кстати, его суть? — ему, конечно, мешает. Кандидат в мэры должен быть чист, как стеклышко, а врагов много. Но мешать мне он не хочет, поскольку понимает, насколько важно то, что я задумала. В таком случае, не соглашусь ли я переписать галерею на себя?
Вот так финт! Как это — переписать? Превратиться в зиц-председателя, что ли? И тут же мелькнуло — ни за что!
Скандал с Моско выборам не помеха. Помеха им — тайна запертой комнаты, от которой Кароль так и не дал мне ключа. С первого дня моего появления в его галерее об этой комнате лучше не говорить и не спрашивать. «Тебя это не касается!» — один раз отбрил меня Кароль таким тоном, что больше мы на эту тему не разговаривали. Но там точно хранится нечто незаконное, и эту грязь я на себя брать не собираюсь. То есть никто не сказал, что там хранится маковый сап. Может, эта комната вообще пуста. Но, переписав на себя галерею, я окажусь за нее в ответе. Если придут с проверкой и что-нибудь найдут, Кароль без угрызений совести скинет это на меня. Тогда — конец. Это вам не амфорки с монетками. Это — серьезно. Из такой истории мне никогда не выкопаться.
— Продай мне галерею по-настоящему, — предложила я Каролю и сама удивилась произведенным мною звукам. — Я за тебя в тюрьму все равно не пойду. И если потянется какой-то след, защищать буду себя, а не тебя. А так — галерея не твоя, и что тут было раньше — я не знаю. А чего не знаю я, не знают и другие.
— И чем ты собираешься платить?
— Первый взнос организую прямо сейчас, — обещала я. — Остальное выплачу частями. Крайний срок — три года, но надеюсь, что справлюсь значительно раньше. С «Андромедой» справились за полгода, но мы были вдвоем. Помножь полгода на два и прибавь еще шесть месяцев. Но учти, я плачу только за помещение. А наличный товар — на паях. Что продам — тебе половина.