По дороге в кибуц Яд-Манья я решила навестить Роз и еще раз поглядеть на ее шляпки. Я понимала, что она знает о Паньоле и Шмерле гораздо больше, чем говорит, но секреты мне враз не раскроет. А в разговорах о шляпках, кибуцницах и смысле жизни что-то важное может и мелькнуть, если вести разговор правильно. И Роз не должна даже подозревать, что я что-то знаю. Тут, как при торговле на Блошином рынке, следует сыграть идиотку, интересующуюся не папками, а шляпками.
Роз мне обрадовалась, что уже было странно.
— У меня новая коллекция, — объявила она торжественно, — а показать ее некому.
Новая коллекция или новое настроение Роз вели уже не в Париж, а в тоску по далекой, недостижимой и прекрасной стране. Розовая дымка, сиреневый туман, лиловый вздох, ах! Роз переживала декаданс.
Ее кресло было покрыто нежной тканью в цветочек, подушки отливали пастельными оттенками весеннего букета, а сама Роз превратилась в клумбу, засеянную белой вербеной и розовым маком. Ее личико выглядывало из-под лохматой шляпки «а-ля пейзан» и напоминало косточку от абрикоса. Даже александритовые глаза изменились. Теперь они казались болотно-оливковыми и были недобрыми, как у лешихи.
— Знаешь, — сказала Роз, осенившись хитрой усмешечкой, — я работала для тебя. Надень, — она показала сухонькой ладошкой на нечто сенокосно-огородное, украшенное пучками соломы, в которой запутались лютики, смородина, паучки и бабочки.
Я надела это невесть что на голову и обалдела: оно действительно было создано для меня! Мое лицо должно выглядывать из такого вот хаоса, тогда в нем все становится на место: нос не мешает глазам, а скулы — рту и подбородку.
Мои родители были очень растеряны, когда они меня создавали. Они предавались греху, убегали от страха и пытались преодолеть смерть. Я думаю, их акт был скорее актом решимости, чем актом нежности или страсти. И все это передалось их произведению, то есть мне.
Я довольна своей внешностью. Многие считают меня даже красивой. Но на моем лице не просто написана отчаянная решимость, она высечена в линиях носа и скул, в прорисовке глаз, во всем моем облике. Бывало, пионервожатая в пионерлагере оглядит всех новеньких на линейке и тут же ткнет пальцем в меня: «Ты! Запомни! У нас дисциплина! Чтоб никаких фокусов!» А я что? Я и не собиралась.
Но копна соломы на голове со всеми этими цветочками и бабочками превратила меня в озорную девчонку, не более того. Озорная, но славная, веселая и смешная. О такой можно водиться, она своя. Спасибо, Роз! И каким таким нюхом ты все это поняла и прочувствовала? Талант, однако.
— Говорят, ты своровала картины Каца, — сказала Роз скрежещущим голосом.
— Своровала — у кого?
— У Каца.
— У Каца я не могла своровать. Он умер. Но эти картины Кацу и не принадлежали. Он их только хранил.
— Кому же они принадлежали?
— Моему деду. Паньолю.
— Паньолю? Ах, да! Паньолю. Он, значит, твой дед? Сволочь этот твой дед.
— Может быть. Но в прошлый раз ты сказала, что его не знаешь.
— Сказала. Не знаю и знать не хочу! Он тоже своровал эти картины!
— У кого?
— У всех. Он приехал сюда и создал артель. Собрал художников, и они рисовали вывески. Но не только вывески. А Паньоль сказал, что все картины принадлежат ему, потому что он — учитель, и он покупает холсты и краски. Но Кац не отдал ему свою папку.
— Какую папку?
— У Каца была папка. Она стоит целое состояние. И он ее спрятал.
— Допустим. Но картины, которые я забрала, написаны одной рукой. Ты хочешь сказать, что их написал Кац?
— Кац говорил, что в папке есть разгадка. Там есть разгадка всему. А что ты собираешься делать с этими картинами?
— Еще не знаю. А кто такой Шмерль?
— Шмерль? — Роз замерла, ее личико пошло багровыми пятнами. — Я не знаю никакого Шмерля.
— Но картины подписаны его именем. Малах Шмерль.
— A-а. Может быть, Кац так подписывался. У него не все было в порядке с головой.
— Роз, если это картины Каца, я сделаю все, чтобы об этом узнал весь мир. Чтобы Кац стал большим художником, пускай после смерти. Скажи, у тебя есть какие-нибудь картины Каца, подписанные его настоящим именем?
— Нет. Мы все смеялись над ним, потому что никто не верил, что он художник. Я много раз говорила: «Если ты художник, нарисуй меня». Он обещал, но ему вечно что-нибудь мешало. То слишком много света, то слишком мало, то нет настроения.
— Это неправда, Роз. Я видела твой портрет среди картин Каца. Эти картины я не взяла. Ищи свой портрет в чуланах мэрии. Кац — очень плохой художник. Но он — художник, и ты это знала. В его мастерской было много картин, которые рисовали разные люди, это правда. Все они никуда не годятся. Хороши только картины Шмерля. Паньоль утверждает, что он и есть Шмерль, а я в этом сомневаюсь. Но уверена, что картины Шмерля почему-то стали собственностью Паньоля. У меня есть письмо от него к Кацу, написанное задолго до того, как Кац поехал чинить швейную машинку. В этом письме Паньоль велит Кацу отдать мне картины Шмерля, которые он, Паньоль, оставил Кацу на хранение. Почему ты мне врешь и чего ты от меня хочешь?