Шука выслушал мой рассказ молча. И молчал еще минут пять после того, как я закончила свои речи. Потом ударил кулаком по столу. Несильно, но зло.
— Каакуа зарвался! — сказал Шука. — Зачем он полез в политику?! Всему есть предел! Пусть снимет свою кандидатуру!
— Постой, а что будет с галереей?
— Какое мне дело!
— Так все же упирается в галерею!
— А зачем тебе галерея Кароля? Ты же не знаешь, что делать с двумя из четырех комнат своего дома. Преврати их в галерею. От Кароля дурно пахнет, детка. И от его галереи пахнет плохо. Отойди в сторону. Купи у него эти твои железки, сколько их осталось, и открывай свой бизнес.
Решение было таким простым и невероятно удобным, что я обалдела. И почему мне это самой в голову не пришло? Может, посвятить Шуку и в историю со Шмерлем? Может, и там есть простой ход, который я проглядела? Я несколько раз примеривалась, как бы подступиться к рассказу, но каждый раз пасовала.
Путаница ужасная, рассказывать долго, — да и что толку? Шука скажет: раз Паньоль все знает, надо спросить Паньоля. Я и сама так думала, только не знала, как заставить деда сказать правду. Может, начать с брата Марека? Куда он девался? Почему даже Соня о нем не упомянула? Что натворил таинственный брат, как стал черной овцой в столь и без того неблагополучном семействе? Или — напротив? Семейство провинилось в чем-то перед Мареком?
Господи, ну что это за мир такой? Этот вопрос я задала Шуке, а тот только развел руками.
— Мой мир ведет себя прилично, — сказал он. Помолчал и выдавил из себя нехотя: — Что-то с твоим миром не в порядке. Знаешь, мне иногда кажется, что ты не живешь и не радуешься жизни, а разглядываешь ее в волшебном шаре, где бродят тени. Ты словно что-то потеряла, а что — не помнишь. Ищешь вслепую, закрыв глаза и расставив руки, и каждый раз вздрагиваешь, когда пальцы упираются во что-то непонятное.
Мне было странно и неприятно услышать про себя такое. Чего ж он тогда от меня не отлипает, от сомнамбулы несчастной? Но только он, этот Шука, да еще Цукеры продолжали считать меня за человека. И тут мне в голову пришла неожиданная мысль.
— Шука, — спросила я, — у тебя нет знакомых в Телефонной компании?
— Есть, а что?
— Тут соседи воюют за столбы. Столбов нужно всего пять. Ты не можешь помочь?
— Делов-то! — вздохнул Шука и подошел к телефону. Вечер был ветреный, и в трубке так трещало и гудело, словно за забором шел лесоповал. — Ты слышишь? Нет, ты слышишь? — сурово допрашивал Шука кого-то на другом конце провода. — Будут тебе столбы, — сообщил он, повесив трубку. — А с собой тебе все же необходимо разобраться.
11. Потерянный год
Жизнь моя неслась тогда на большой скорости, но кругами. То по часовой стрелке, то против нее, но непременно возвращала на то же пустое место, с которого началось коловращение. Лишь дом, построенный буквой «бет», еще стоял, а все остальное расползлось и растаяло, как туман. Строго говоря, провал за провалом.
Что делает человек в подобной ситуации?
Не знаю, что делают другие, а я заметалась.
Кто-то посоветовал мне снять дурной глаз, и я послушно облепила себя амулетами, спала на яйце, потом его закопала, переступила семь раз через веревочку, заколдованную ведуньей, и, как следствие этого лечебного процесса, заказала очередь к психологу. Тот заглянул в мое детство и ужаснулся. Этот кошмар следовало полностью изрыгнуть, после чего мастер брался пробурить в моей душе артезианский колодец и наполнить его родниковой водой. Лечение должно было длиться долго и стоило недешево. Я обещала подумать.
Нет лучше места для таких раздумий, чем кафе в фешенебельном жилом районе на севере Тель-Авива, где мой психолог и расположил свою модную клинику для тонко мыслящих стареющих дам и молодых психопатов. Думала я за стаканом холодного лимонного сока, подслащенного глюкозой и украшенного клубникой особо крупного размера. Казалось, все вокруг вырезано из картона и аккуратно раскрашено: изящные дамы, искусно подстриженные кусты и собаки, сверкающие детские коляски, надраенные стекла витрин и ровная зеленая щетина искусственной травы. На подобном пейзаже глаз задерживается не более секунды, ничто не отвлекает мысли, и они текут ровно и без задержек.
Что мы имеем? Кошмарное детство?
Чепуха! Любое детство — это кошмар узкой тропки, соскальзывающей в пропасть. Нет такого человеческого детеныша, который бы пробежал этой тропкой легко и бездумно, охотясь исключительно на бабочек. Детство — это опасность, подстерегающая в каждом углу, бесконечная череда неприятных открытий и мучительное приспособление к несовершенствам мира и природы, как собственной, так и окружающей. Мое детство не было в этом отношении ни хуже, ни лучше.