Да, моя матушка не идеал материнства, но если вспомнить, как она замучивала любовью своих котиков, цветиков и песиков, остается возблагодарить судьбу за то, что мамина любовь обошла меня стороной. А Сима и не мнила себя моей второй матерью, и не пыталась ею быть. Но если разобраться в особых качествах Симиной взыскующей любви, когда она на Симу находит, опять же — лучше не надо.
Меня, может, и не любили так, как хотелось бы этому психиатру, но обо мне резонно заботились, когда вспоминали о моем существовании. По счастью, о нем часто забывали, что позволило мне приобрести характер и сноровку в управлении двухколесным велосипедом и собственной жизнью.
Все. С детством покончили, с психологом тоже.
Остается разобраться, что к чему и что отчего. Для начала проведем инвентаризацию. Слева — минус, справа — плюс. Началось с того, что я ушла от мужа. Это в минус или в плюс? Если взглянуть сегодняшним глазом — в два плюса. А уходя, я тоже не в минус себе это действие ставила. Было и ушло. Забыли.
Пойдем дальше: Женька, любовь, «Андромеда». Началось с горстки песка под рукой, и ею же закончилось. А кому он был нужен, этот мираж на крутом вираже? Какое у него должно было быть продолжение? Разве я была способна стать нянькой при мальчике, который не знает, чего ему хотеть от себя и от других? Вынесем в плюс то, что благодаря Женьке я спозналась с Яффой, и закроем тему.
Дом, построенный буквой «бет», — это в плюс, в плюс, в плюс!
Временная работа у Кароля продлилась чуть дольше, чем надо, но вывела на такие подступы к мечте, на которых мне ни за что не удалось бы оказаться, продолжай я колесить по Израилю или по миру. В плюс!
Дед, Паньоль… ну, это вообще недоразумение. Не было у меня любящего деда, и нет у меня любящего деда. Это не повод скакать через заговоренную веревочку и сидеть на яйцах. По нулям.
Остается Шмерль. Тут дело вовсе не в том, что я никак не могу собрать достаточно сведений для каталога, чтобы устроить выставку. Дело в самих картинах. Они меня околдовали. Глядели на меня со всех стен и говорили со мной, словно во сне. Таково было свойство этого Малаха: он видел сны наяву или явь казалась ему сном. Глаза его персонажей были открыты, и даже широко открыты, но то, что отражалось в этих глазах, происходило не наяву. Вот так настигает человека нечто потустороннее, морская тоска, дальний призыв, нечто, не имеющее ни названия, ни формы, ни цвета, ни голоса. Настигнет, схватит и швырнет — то ли ко всем чертям, то ли к ангелам и серафимам.
Я пыталась понять, кто же виноват в этом странном впечатлении от картин моего загадочного художника: он или я. От зрителя порой зависит не меньше, чем от художника: один видит на картине одно, другой — иное. А мне в очертаниях этих лиц, потерявших что-то важное, но обретших гораздо более ценное, мерещилось… Не знаю, что мне мерещилось. Я словно их уже видела, и не могла вспомнить где.
И не только видела, я их когда-то любила, и они любили меня, но где и когда? Во сне? В прежних моих жизнях?
Откуда вообще у меня в голове эта глупость насчет прежних жизней? Не от мамы же, страдающей этой… как ее… жизненной булимией: постится, постится, потом вдруг как накинется на все, что упустила — мужиков, тряпки, музыку и рестораны — и глотает-заглатывает, пока ее не начинает от всего этого тошнить. Какие там прежние жизни! Жизнь у нее одна, и видится она моей маменьке чем-то вроде авоськи, в которую необходимо запихнуть как можно больше дефицитного товара, раз уж его выбросили перед самым носом и в очереди стоять не надо.
Только это и не от Симы-Серафимы, которая не заглатывает что ни попадя, а разбирает любую вещь на кусочки, выискивает косточки и гнильцу, убирает их при помощи вилочки и ножа и, если уж что отправит в рот, будет оно безупречным. И прислушивается к своему организму: не забурлило ли что внутри, не подняло ли температуру тела, не заставило его страдать? И при первых же признаках отравления, пусть даже только кажущегося, бежит ставить себе клизму и промывать желудок. Нет, нет и нет! Ни в какие другие жизни Сима не верит, так что эта странность, да и многие другие мои странности, идут не из дома.
Но уж и не из школы, и не из каляевского двора! Это совсем не те места, в которых пытаются собрать прежние и нынешние жизни в одну цепь, придать каждому событию особый смысл и искать его в вещах, к этому событию видимого отношения не имеющих. Школа и двор были великой школой выживания, но выживания сиюминутного, не рассчитанного ни на какие дополнительные сроки даже в этой жизни. Из книг? Оно конечно. Книги я выбираю по себе, одни откладываю в сторону, от других не могу оторваться. Почему так? Значит, есть во мне предварительное знание, уже сформированный особый интерес. И был — сколько я себя помню. Но чего-то я все-таки не помню. Был один год в моей жизни, который пропал. Исчез, словно его не было.