— И ты веришь во все это? — накинулась я на Малку, сидевшую, прикрыв глаза, и время от времени утвердительно кивавшую под бред своей матушки. Хайка — простая баба, но чтобы Малка верила во всякую потустороннюю чушь!
— А как не верить? Реб Меирке меня спас. У меня было двустороннее воспаление легких, врачи говорили, что обязательно нужен пенициллин, а его тогда покупали за большие деньги. Мать побежала к реб Меирке, и он тут же отложил все дела, кивнул своей Гитл и побежал к нам. А Гитл пошла собирать деньги на пенициллин. Ей любой давал, кто сколько мог. А реб Меирке сел у моей кровати, взял мою голову в руки, я это помню, и стал дуть и что-то приговаривать. До этого я ничего не слышала, не отвечала и была… словно меня в печку засунули. И вдруг что-то лопнуло в ушах. Жар упал. Глаза открылись. И реб Меирке захохотал, потом выдернул меня из-под одеяла и подкинул под потолок. А потом он пел песенку, и я заснула. Когда прибежала Гитл с деньгами на пенициллин, ни денег, ни пенициллина уже не надо было.
Малка рассказывала эту историю монотонно, словно в полудреме, явно повторяя сто раз слышанные слова. Ну хорошо! Кроме деда-скандалиста, был у меня еще дед-кудесник. И какое это может иметь отношение к Малаху Шмерлю? Никакого! Верующий еврей, да еще ребе, картинок с голыми тетками не рисует. И не святая же Гитл позировала ему совершенно обнаженной! В такое даже легковерная Малка поверить бы не смогла. Но почему мать отдала меня на целый год какому-то реб Меирке и почему в моей семейной истории на этом месте полный пробел? Что случилось дальше с Меирке, Гитл и со мной?
— Ты знаешь, чем занимался реб Меирке? — спросила Хайка осторожно. Она явно не только предполагала, что я не знаю, чем там он занимался, но и сомневалась в том, стоит ли раскрывать мне этот секрет. Понизила голос, оглянулась, словно все еще жила в Вильно и боялась властей, и прошептала: — Он хоронил священные буквы!
Час от часу не легче. Кажется, в моей семье нормальных людей вообще не было.
— И зачем он это делал?
— Ой! Так ты и этого не знаешь? Священные книги нельзя выбрасывать. Если священная книга порвалась, ее нужно с почестями похоронить. А после войны много наших книг осталось без хозяев. И гои рвали их на куски и пускали на самокрутки. Они подтирались священными буквами! И заворачивали в них селедку! Реб Меирке собирал деньги, выкупал священные книги и хоронил их. Знаешь, сколько евреев было в Литве до Гитлера? Миллион! Понимаешь, сколько книг нужно было выкупить и похоронить? А?
— В Литве до войны вряд ли было больше четверти миллиона евреев, но труд и в таком случае титанический. И что, он ходил по всем городкам и местечкам, выманивал Тору из домов нечестивых гоев и наполнял ею мешки?
— Так-таки да! — торжествующе взвизгнула Хайка. — Так-таки он делал именно это. И они его арестовали. И убили. Но когда реб Меирке встанет перед Престолом Силы, священная Тора придет и будет свидетельствовать за него!
— За что же его убили? За то, что он собирал старые книги?!
— За это, за это! Они хлестали кнутом, а он танцевал, как реб Зуся, танцевал и танцевал, пока не упал на землю замертво. Крикнул: «Шма Исроэл!», и в тот же момент испустил дух. А? Он святой, твой дед реб Меирке Брыля, и мы его почитаем. Он был не из наших, родился в Варшаве, потом жил в Берлине. И учился он не в нашей ешиве, а где-то около Брод. Он был хосид, понимаешь? А мы были миснагеды, но реб Меирке зажег моего мужа. И когда реб Меирке не стало, Иче вместо него собирал книги Торы. И тоже заплатил, но не так страшно. Отсидел свое, но, как видишь, жив и имеет заслуги перед Престолом. И все это благодаря реб Меирке!
Ну хорошо! Но не мог же реб Меирке, будь он трижды святым, рисовать голую бабу, пусть даже всем своим видом претендующую на звание если не мадонны, то Марии Магдалины. Не мог, и все!
Однако танцующий под кнутом реб Зуся сдвинул в моей памяти плиту, до тех пор прочно прикрывавшую невидимое отверстие. Оттуда подуло, как из разогретой печи, дохнуло запахом сдобы, выпеченной с ванилью и корицей, и я услыхала мягкий, приятный мужской голос, смешивающий слова на идиш со словами на польском языке: «Ай, любовь моя, Эстерл, поменташ ли ты, что говорил наш реб Зуся, святое дзецко Небес? Он говорил, что Наверху никто не упрекнет его в том, что он не был подобен праотцам. Но в том, что он не завше был собой, реб Зусей, упрекнуть могут. Я же должон думать о том, что меня не упрекнут в том, что я не былам реб Зусей. А что есть я? И разве я забочусь о Славе Торы ради ней самой? Нет, я надеюсь, что Великая Тора пшиде на Суд и будет свидетельствовать за меня и за тебя, чтобы нам списали наши грехи.