Своими неправедными делами и трудами я закабалил Великую Тору, сделал ее своей заложницей. За этот грех я хочу отвечать один. Поэтому кричи, моя любовь, и мешай мне, не давай спасать святые книги. Тебе это зачтется. А теперь приведи сюда ребенка, будем учить алеф-бейс. Повторяй, деточка, за мной!»
А дальний нежный и тихий голос протестовал: «Шу! Она еще дитя! У тебя еще будет время научить ее всему что надо». «Разве Тот, Кто снял мерку с моей жизни, раскрыл тебе Свои намерения? Вот и мне Он их не раскрывает. Пусть мои слова упадут в юную душу камнем. Если Он того захочет, даже камни прорастут».
— Меня забрали после того, как реб Меирке… это… танцевал под кнутом?
— Да. Твоя мама не могла приехать, она тогда была замужем за каким-то важным коммунистом. Приехала большая злая гоя. Она появилась в тот самый день, когда реб Меирке забрали в КГБ. Да, они его потащили, как мешок, лицом об асфальт. А злая гоя еще грозила ему кулаком, потом надела на тебя капор и пальто, взяла за руку и вывела на крыльцо. В доме было много народу. Никто не посмел сказать ни слова. Гитл убивалась, она кричала, она тянула к тебе руки и говорила, что ты ей обещана, что ты досталась ей от Бога за все ее слезы. Но гоя даже не взглянула в ее сторону. А Гитл бежала за ней по улице с узелком в руках. Кричала, что тебе будет холодно. И сунула-таки узелок с одеждой тебе в руки. А гоя дошла до угла, свистнула в два пальца, подъехало такси и увезло тебя и ее.
Потом Гитл кричала так, что сошла с ума. Когда ей стало лучше, мы отправили ее в Польшу, она была оттуда. Говорят, сейчас она живет в Ришоне. Кто-то из наших ее там видел. Боже мой, какая ужасная судьба досталась этой женщине! Ой-ой-ой, упаси нас, Боже! И дай той гое почувствовать, что чувствовала Гитл, когда забрали ее мужа и увели обещанного ей ребенка.
Я зябко поежилась и прошептала: «Не дай Боже!» Это была моя первая молитва, потому что я поставила запятую перед словом «Боже», значит, обращалась именно к нему, а не бормотала привычную фразу без смысла и намерения.
Мне не удалось ничего больше выжать ни из Хайки, ни из Малки. Они были готовы рассказывать до утра про чудеса, которые творил для людей и Торы «реб Зейде», то есть «реб Дедушка», как я, по их словам, называла реб Меирке в забытый год моей жизни. Но я хотела слушать совсем про другое.
Из-под сдвинувшейся в памяти плиты летели слова и вздохи. Они звучали в ушах и мешали сосредоточиться. Вернее, мне мешали сосредоточиться на этих словах и звуках Малка и ее мама.
Я вернулась домой и легла, не зажигая света. Не было сил и желания смотреть в глаза Малаху Шмерлю и его Эстерке. Эта парочка уже погоняла меня по свету, а сейчас втравила в такое, от чего вообще руки опускались. Впрочем, я была обещана какой-то Гитл, а не Эстерке. Обещана кем? Моей собственной матерью, которой не терпелось от меня избавиться, чтобы выйти замуж за человека, который позже пробовал отстегать меня ремнем? Я была брошенным ребенком, которого подобрали добрые реб Зейде и его блажная жена? И Сима — олицетворение добра и справедливости — повела себя столь дурно? Почему? И как мама и Сима потом замуровывали живой год моей памяти? Каким цементом они его заливали?
Я помню запрет, наложенный мамой на идиш. Очень суровый запрет. Если я произносила хотя бы одно слово на этом языке, мама и Сима становились не просто глухими, они еще и кипели от ярости. Наверное, запрещалось произносить имя реб Меирке и этой Гитл. Я не помню такого запрета, но он наверняка был. Если бы эти имена не оказались под запретом, они не могли стереться, исчезнуть и никогда в памяти не возникать.
А как только я легла в постель, раздались голоса. Они звучали совсем свободно — мягкий, чуть запинающийся мужской и нежный женский голос, произносивший идишские слова с немецким акцентом.
— Марек, — услыхала я вдруг так явственно, словно голос доносился из соседней комнаты, — Марек, Меир, Меирке! Я уже полюбила ее. Сделай так, чтобы эта Мирьям никогда за ней не приезжала.
— Что такое ты говоришь, моя радость? Разве можно отнять у матери ее ребенка?
— Но она же сама привезла ее сюда и оставила тебе! Ребенок мешает ей построить новую жизнь! Ну, подумай сам, какая жизнь будет у этого ребенка, если его заберут? Где эта женщина возьмет для него любовь?