Удивительным было другое — то, что эта фраза оказалась чистой правдой, хотя Гитлер сам вряд ли верил в то, что тогда говорил. Но поймет это Сталин только в те самые драматические дни своей жизни, когда, ударившись в депрессию, будет пить водку и курить в одиночестве на своей даче…
Но все это будет только через два года, а пока… пакт был подписан, и Сталин пребывал в эйфории, считая его своей великой хитростью. Сталин вообще считал себя великим стратегом. А вот то, как этот пакт был подписан, не может не вызывать вполне закономерных вопросов.
Как тут не вспомнить о последнем козыре в самом конце игры? Эту версию подробно рассматривает В. Шамбаров в книге «Государство и революция». И вот что он пишет по этому поводу: «Сами же переговоры велись настолько конспиративно, что о них не знали даже члены сталинского Политбюро и гитлеровские военачальники.
По данным дипломата и сталинского переводчика В.М. Бережкова, конкретная подготовка пакта велась с 3 августа между Астаховым и нацистским дипломатом Шнурре в Берлине, а в Москве между послом Шуленбургом и Молотовым. Эта подготовка началась даже раньше, чем англосакская делегация со множеством проволочек выехала в СССР. Политбюро Сталин проинформировал лишь 19 августа, неожиданно для присутствующих сообщив о намерении заключить пакт с Германией. А 21 августа в 23 часа германское радио передало сообщение, что рейх и Советы договорились заключить пакт о ненападении — за сутки до его подписания, т. е. все вопросы были уже утрясены, и в Берлине были уверены, что союз будет заключен.
Утром 22 августа, когда Риббентроп только еще направлялся в Москву, Гитлер провел в Оберзальцберге совещание с командующими видами вооруженных сил, где тоже с полной уверенностью говорил: «С самого начала мы должны быть полны решимости сражаться с западными державами. Конфликт с Польшей должен произойти рано или поздно. Я уже принял такое решение, но думал сначала выступить против Запада, а потом уже против Востока. Нам нет нужды бояться блокады. Восток будет снабжать нас зерном, скотом, углем…»
На этом же совещании он говорил и другое: «С осени 1933 года… я решил идти вместе со Сталиным… Сталин и я — единственные, которые смотрят только в будущее… Несчастных червей, Даладье и Чемберлена, я узнал в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы атаковать нас. Они не смогут осуществить блокаду. Наоборот, у нас есть наша автаркия и русское сырье… В общем, господа, с Россией случится то, что я сделал с Польшей. После смерти Сталина, а он тяжелобольной человек, мы разобьем Советскую Россию. Тогда взойдет солнце немецкого мирового господства!»
И если все так и было на самом деле, то все эти бесконечные предложения и переговоры с Западом явились для Сталина простой ширмой, за которой готовился тот самый договор, которым он дорожил больше всего и который в конце концов будет стоить ему, возможно, самого горького разочарования в жизни.
* * *Подписание Сталиным пакта о ненападении с Германией вызвало весьма негативный отклик в мире. В Советском Союзе, где до последнего времени велась весьма активная антифашистская пропаганда, тоже далеко не все понимали суть происходящего. Пакт Молотова — Риббентропа по сей день вызывает неоднозначные чувства, и Сталину достается за него так же, как в свое время доставалось Ленину за «позорный» Брестский мир. Хотя хватало и тех, кто его приветствовал.
Оно и понятно. Ведь дело дошло до того, что Берия дал секретное распоряжение администрации ГУЛАГа, которое запрещало обзывать политических заключенных «фашистами».
Высказывали свое неподдельное возмущение «дружбой» СССР с Германией и левые социалисты, которые принимали активное участие в борьбе против фашизма в Испании, Италии и других странах. Дело доходило до того, что самые горячие головы обвиняли Советский Союз в дезертирстве «с фронта антифашистской борьбы».
Надо полагать, Сталина мало волновали все эти нападки, и он прекрасно знал, что значил для его страны договор с Германией. Не случайно такой политик, как Черчилль, назвал пакт Сталина с Гитлером «продиктованной обстоятельствами» мерой. «Невозможно сказать, — писал он, — кому он внушал большее отвращение — Гитлеру или Сталину. Оба осознавали, что это могло быть только временной мерой, продиктованной обстоятельствами. Антагонизм между двумя империями и системами был смертельным. Сталин, без сомнения, думал, что Гитлер будет менее опасным врагом для России после года войны против западных держав». «Если их (русских. — А.У.), — писал он, — политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной».