17 февраля фюрер встретился с Манштейном, и тому удалось еще раз убедить Гитлера в том, к чему он склонялся сам. Главным аргументом в доводах генерала была та самая внезапность, которая должна была ошеломить давно уже готовых к встрече вермахта на известном им направлении союзников.
На следующий день Гитлер вызвал фон Браухича и Гальдера и приказал им принять к исполнению план Манштейна, который и был издан в качестве новой директивы для наступления на Западе. Все вышло так, как и ожидал Гитлер. Немецкие войска быстро преодолели голландскую и бельгийскую системы обороны с помощью вовремя высаженного десанта, который не дал взорвать мосты через Маас и канал Альберта. А затем Гитлер сам разработал операцию, в результате которой была взята знаменитая бельгийская крепость Эбен Эмаль: на ее крышу, неожиданно для всех, высадились сто немецких саперов с новой мощной взрывчаткой, о которой сразу же заговорили как о секретном оружии Гитлера.
Тем не менее все военные сходятся на мысли о том, что своим поведением фюрер попытался «умиротворить» англичан и таким образом побудить их заключить с ним мир. Однако ставшие совсем недавно известными документы дают совсем другую интерпретацию случившегося 24 мая 1940 года. В тот день Гитлер, с которым в Шарлевиль прибыл генерал Йодль; провел совещание в штабе командующего группой армий «А» Рундштедта.
На совещании высказывались серьезные опасения относительно дальнейшего продвижения танков, поскольку надо было дождаться резервов и подвоза горючего. Продолжение уже начинавшего выдыхаться наступления против столь мощной группировки могло кончиться плачевно и сильно отразиться на завоевании Франции.
Гитлер внимательно выслушал доводы военных и согласился с мнением сохранить танковые войска для окончательной победы над Францией и не рисковать ими ради громкого, но все же частичного успеха в Дюнкерке. Так что не было никакого единоличного решения фюрера, и появившийся 24 июня приказ о приостановлении наступления был принят на основании мнений участвовавших в совещании генералов. Конечно, были в Шарлевиле и такие, кто требовал продолжения наступления. Но все эти свары среди военных становились уже привычными, и Гитлер не придавал им особого значения. Да и не до Англии ему тогда было. К тому же он был уверен в том, что после победы над Францией испуганная Англия сама придет к нему просить мира.
Тем не менее боевые действия продолжались, и все еще оставалась опасность контратаки со стороны оставшихся двух третей французской армии, хотя Геринг и уверял фюрера, что его асы способны справиться с Дюнкеркским котлом. Однако Рундштедт посчитал самым разумным подождать пехоту. И надо отдать должное гитлеровской осторожности, которой мог бы позавидовать сам Наполеон, хотя некоторые генералы и спорили с ним. Нельзя забывать, что королевские ВВС были в состоянии обеспечить должное прикрытие эвакуации, которая к 4 июня была завершена.
Как только Гитлер узнал о просьбе французского премьера, он поспешил на встречу с Муссолини, которая состоялась 18 июня в Мюнхене. Итальянский диктатор был весьма встревожен успехами своего «приятеля», и далеко не случайно его зять Чиано записал в своем дневнике: «Для Муссолини мысль о том, что Гитлер ведет войну, а еще хуже, что он ее выигрывает, вообще невыносима».
В Мюнхен дуче прибыл далеко не в самом хорошем расположении духа, поскольку был очень расстроен соглашением Гитлера со Сталиным и разделом Польши. В своем письме фюреру в начале 1940 года он писал, что даже с помощью Италии Гитлер не сможет нанести поражение Англии и Франции и что США никогда не допустят подобного. Выступая против войны на Западе, дуче призывал Гитлера повернуть на Восток и заполучить столь необходимое ему жизненное пространство за счет России. «Это же факт, — писал он, — что именно Россия больше всего выиграла в Польше и Прибалтике, не сделав при этом ни единого выстрела. Я как человек, родившийся революционером и не изменившийся ни на йоту, говорю вам, что вы не должны жертвовать непреходящими принципами вашей революции ради тактических потребностей преходящей фазы политического развития. Уверен, вы не можете выбросить знамя антибольшевизма и антисемитизма, которым размахивали двадцать лет».
Ответ Гитлер готовил целых два месяца, и только 10 марта дуче прочитал доставленное ему Риббентропом письмо. Хорошо зная, с кем имеет дело, Гитлер играл на страстном желании Муссолини стать новым Цезарем, а потому и писал: «Рано или поздно я, дуче, верю: судьба так или иначе заставит нас сражаться бок о бок».