Один из пленных все-таки доставил мне немалое беспокойство. Называли его, конечно, тоже Иваном, как позже, когда ситуация полностью изменилась, русские звали всех немцев Фрицами. Он подошел ко мне в станционном бараке во время перерыва: «Странно, вы единственный, кто не произносит грассирующее „р“. У вас выходит гортанное „кх“, как это типично для евреев. Вы говорите, например, „Абкхаша“ вместо „Абраша“». Не моргнув глазом, я ответил, что не понимаю, чего он хочет, и указал ему на то, что он вместе со своими товарищами должен вернуться к работе. Каждый пошел своей дорогой, и эта тема больше не поднималась. Но было очевидно, что он догадался о моем настоящем происхождении. Мысль о том, что своими словами он может посеять подозрение в головах у других, сильно меня обеспокоила. Но я научился держаться перед лицом смертельной угрозы, постоянно висевшей надо мной, и как-то ее обходить. Наконец, я никогда не давал русским повода усомниться в том, что я настоящий немецкий солдат.
В Ревеле я познакомился с одной милой молодой девушкой на пару лет старше меня, звали ее Лее Моресте. Она жила по адресу Вирувэлиак, 3. Почти каждый вечер я заходил к ней. Однажды ее мать спросила: «Почему вы, немцы, так ужасно относитесь к евреям?» В этот момент множество мыслей пронеслось у меня в голове, и первой было: не открыться ли? Но я промолчал и решил оставаться в ее глазах немцем. Ситуация была опасной, а ее возможная реакция непредсказуемой. Я только ответил, что мне тоже это не по душе, но сложно что-либо изменить. Не забуду фрау Моресте за ее справедливый вопрос. А ее дочь Лее не забуду, потому что она стала первой в моей жизни женщиной.
Время от времени гауптман фон Мюнхов навещал меня или справлялся обо мне у других. Он радовался, когда слышал, что у меня все в порядке и что пребывание здесь и работа мне нравятся. Но последняя новость, которую он мне передал, понравилась мне меньше. Выяснилось, что армия не нуждается во мне, потому что я был еще несовершеннолетним. Последовал приказ как можно скорее отправить меня домой, в Рейх. Мне в сопровождающие назначили некую женщину, которая и должна была вскоре прибыть. О, я ни на секунду не желал оказаться в стране, кишевшей гестапо и полицией. Это было все равно что забросить меня в пещеру ко льву. Я знал, что в случае опасности там не смогу ни спрятаться, ни убежать. Господин гауптман выразил удовлетворение тем, что мне позволено вернуться на родину. Я с трудом выслушал его до конца, изобразил вымученную улыбку и пробормотал слова благодарности.
Мое смущение он, вероятно, расценил как следствие приятного сюрприза. А теперь я должен был вернуться в часть и ждать приказа о переводе, выправления всех необходимых документов, и со всеми попрощаться.
Русские военнопленные по-настоящему сожалели о моем скором отъезде. В части меня снабдили в дорогу несколькими бутылками хорошего ликера и одной бутылкой прекрасного французского коньяка. В городе, в котором располагалась наша часть, были видны следы готовившегося весеннего наступления. Я получил характеристику, подписанную адъютантом командующего дивизией полковником Беккером. Содержание этого документа меня удивило. Среди прочего там было написано следующее: «Мы удостоверяем, что немец Йозеф Перьел утратил все свои документы в результате обстрела русской артиллерии». Понимать написанное следовало так, что пропали они уже после того, как я их предъявил! По ошибке ли так было написано или намеренно, для того, чтобы избавить меня от лишних вопросов? Ответа мне теперь не узнать, а в тот момент я не задавал вопросов.
Как бы то ни было, а в версии о моем происхождении уже нельзя было усомниться. Далее в документе говорилось о моем примерном поведении, чувстве юмора и храбрости, проявленной на фронте. Кроме того, соответствующим органам давалось указание оказывать мне содействие в трудоустройстве по месту прибытия.
Такой документ был, очевидно, ценнее всех прочих бумаг. Я почувствовал себя увереннее. Уважение и внимание со стороны тех, кто впоследствии держал его перед глазами, заметно улучшили мое психическое состояние. Между тем офицер, который получал приказы по городу Ревель, сообщил мне о прибытии сопровождающей.
Ставки сделаны. Я должен был покинуть тех, к кому успел привязаться. Да, я не мог не отозваться добрыми чувствами на их симпатию ко мне. И все-таки в глубине души ненавидел их и боялся, ведь они были солдатами вермахта и совершали преступления. Гауптман фон Мюнхов принял меня для прощальной беседы, я пообещал ему списаться с его женой. Он попросил меня как можно скорее сообщить ему мой новый адрес и пожелал счастливого пути.