Однажды окончание нашего урока было неожиданно скомкано. Нас попросили пройти в большой зал, чтобы прослушать речь министра пропаганды Геббельса, которую он произнес на собрании в Берлинском дворце спорта.
Речь транслировалась в прямом эфире. Сначала оратор оглядел и поприветствовал присутствующих. В первых рядах сидели тяжелораненые с медалями на груди, среди которых многие были на костылях или еще в гипсе, за ними расположились члены вермахта, делегации от национал-социалистических организаций и простые граждане.
Я попытался представить себе, что там происходило. То тут, то там среди людей вновь вспыхивала надежда. Зазвучал возбужденный голос Геббельса. Он вбивал уверенность собравшейся массе: «Нескончаемые резервы немецкого народа еще не исчерпаны». Воздушные налеты американцев и англичан, которые «стоят на службе у евреев», резко осудил как варварские. Потом выкрикнул: «Вы хотите войны?» Ткань громкоговорителя вибрировала и могла легко порваться, когда орущая толпа кричала ему в ответ: «Да!»
Всеобщая война была провозглашена. Любого попавшего на немецкую территорию вражеского летчика можно было линчевать на месте. В прежних докладах британцы представлялись потенциальными союзниками Германии. Англичане как народ арийской крови призваны были объединиться с немцами для освобождения Западной Европы от еврейского большевизма. Теперь все изменилось — наступала расплата, построены были ракеты Фау-1, и мы запели: «Бомбы на Англию!»
В коридоре общежития со мной говорил заместитель банфюрера, инвалид с деревянным протезом руки, прикрытым перчаткой. Он сообщил, что банфюрер собирается в предстоящее воскресенье на еженедельном сборе представить меня всем ученикам.
Он уже не слышал, что я ответил ему на новость о моем «введении в состав», — так быстро он исчез. Эта новость снова повергла меня в замешательство. До часа упомянутого сбора я жил в постоянном страхе. Я испытывал смертельный ужас при мысли о том, что меня выставят перед сотней пар глаз подозрительных и фанатичных молодых нацистов. У них может зародиться сомнение в чистоте моего происхождения. Как следствие, могут возникнуть нежелательные вопросы и расследование. Ожидание этого наносило мне раны столь глубокие, что они и сегодня еще не залечены и, пожалуй, никогда не зарубцуются.
В ночь перед моим представлением я видел сон. Я стою перед толпой нацистов, гладко причесанных, одетых в парадную форму. Их колючие взгляды пронзают панцирь, за которым я спрятался. Мы ждем прихода банфюрера, это длится вечность. Он приходит и небрежно бросает: «Вот, я вам привел молодого еврея!» Они бросаются на меня с дикими криками, разрывают на куски, мою голову насаживают на древко знамени. Этот сон и теперь постоянно меня преследует. В тот момент, когда моя голова покачивается на древке, я просыпаюсь в поту и судорожно глотаю воздух. Пока рассеивается туман сна, я, все еще оцепеневший, но уже совсем бодрый, понимаю, что еще жив. В действительности это собрание прошло совершенно иначе, что меня очень удивило. После обычных приказов: «Стоять смирно! Вольно! Внимание! Смотреть вперед!» — банфюрер зачитал дневной приказ, которого я совершенно не понял.
Теперь на очереди был я. Он всех поставил в известность о том, что я официально прикомандирован к нашему подразделению, а на учебу в школу принят потому, что это было пожелание вермахта, так как я служил в 12-й танковой дивизии на Восточном фронте. Теперь банфюрер собирался зачитать рекомендацию от армейской части, подписанную подполковником Беккером. В то время как он читал ее, особенно после формулировки «отличное прилежание, проявленная смелость и примерное поведение», я с облегчением заметил, что те самые пары глаз, взгляда которых я так боялся, смотрят на меня с восторгом и уважением. «В знак признания служения Родине начальство решило присвоить Йозефу Перьелу, члену гитлерюгенда, звание шарфюрера», — закончил банфюрер Мордхорст.
Собравшимся было чему радоваться. Молодые немцы сходили с ума от желания пойти на фронт и участвовать в боях. Как только учащийся достигал призывного возраста и получал повестку, новость распространялась со скоростью ветра и все стремились его поздравить и порадоваться вместе с ним. Хотя и не без зависти.
И вот на воскресной линейке объявляют, что прибыл семнадцатилетний новичок, который уже принял участие в этой прославленной войне, служил в танковой части, проехал через Россию на броневике и все это перенес мужественно и храбро.
Одним махом все барьеры между нами были устранены, я больше не был чужим. Я был принят как полноправный член содружества.