Я не протискивался внутрь вагона, чтобы сесть между другими пассажирами, а стоял перед лобовым стеклом. Я опасался, что при въезде в гетто потеряю самообладание. И если о причине этого пассажиры-арийцы догадаются…
Водитель, за которым я стоял, бросил на меня быстрый взгляд — видимо, почувствовал, что кто-то дышит ему в затылок. Затем отвернулся. На его чистой униформе я увидел эмблему транспортного предприятия города Линцманнштадт (так немцы переименовали Лодзь).
Тяжелые двери ворот распахнулись, трамвай переехал границу гетто и остановился. Приблизился еврей-полицейский, тот самый, который мне встретился раньше, обошел трамвай, специальным ключом запер все двери. Таким образом исключалось проникновение в него евреев из гетто. А немецкому или польскому пассажиру вряд ли пришло бы в голову открыть двери тому, кто попытается таким способом спасти свою жизнь.
После этой процедуры трамвай медленно двинулся дальше. Он повернул на Францисканерштрассе, и я с трудом мог сдержать бушующие во мне чувства. Я еще находился под впечатлением ужасного противоречия между поразительным безразличием там и атмосферой угнетения здесь, стеной, сооруженной озверевшей властью. Мое тело было как парализованное. Едва я различал номера домов. Я искал глазами дом, чтобы издалека его узнать, дом моих родителей. И вот! Передо мной возникла цель поездки. Вот дом, войти в который я так долго мечтал. Я прилип к стеклу. Не знаю, как стекло выдержало давление моего тела… Остановись, проклятый трамвай!
Постой! Дай мне посмотреть еще одну минуту! Я страстно желал увидеть свою мать. Может быть, материнский инстинкт даст ей знать, что ее сын поблизости, и подведет ее к окну.
Мы поравнялись с домом № 18. За темными окнами ничего не двигалось. Чуда не произошло. Колеса катились дальше. Я тяжело выдохнул. Водитель повернул голову и странно посмотрел на меня.
Я уставился на улицу: не пройдет ли кто-нибудь из родственников или знакомых. По крайней мере, мы бы встретились взглядами! Мои глаза смотрели то на тротуар, то на прохожих, то на дома, то на окна. Люди на улице мне казались ненастоящими. Только после войны я узнал, что во время моего посещения гетто большинство евреев уже находилось в Аушвице. Те, что оставались в гетто, перемещены были туда из окрестностей и дожидались скорой депортации.
Пассажиры-немцы не смотрели в окна трамвая. Они не хотели осознавать творящиеся вокруг злодеяния. Их лица выражали полное душевное спокойствие. Как это возможно? Неужели в них не просыпалась совесть? Теперь они спешат оправдаться: наше сердце полно было скорби от того, что тогда случилось, — но что мы могли сделать? На повороте скорость снизилась. На одном уровне с окнами мне предстала удручающая и потрясшая меня картина — до сих пор не могу от нее отделаться. Четверо мужчин тянули громыхающую телегу, нагруженную трупами, они были накрыты куском материи, когда-то бывшим белой простыней.
Из-под покрывала торчали голые истощенные части их тел. Они были наброшены друг на друга. Это ужасное зрелище разрывало мое сердце. Тележка попала в выбоину на поврежденной дороге. Руки и ноги умерших поднимались, падали, снова поднимались и опускались. Зрелище было ужасным, а их тащили дальше по мостовой.
Так их довозили до могил. А вдруг среди этих трупов находится моя мать! Или мой отец!
О Господи! У Тебя есть объяснение происходящему в этом месте ужасов, где живут верующие в Тебя?
Больше всего мне хотелось броситься на пол трамвая и реветь.
Но трамвай продолжал свое движение, и муки моих братьев по вере остались позади. Мой взгляд был затуманен, предметы поплыли перед глазами.
Мы доехали до выхода из гетто, трамвай остановился. Неотчетливо я увидел другого полицейского, который снова открыл запертые двери.
На первой после гетто остановке я вышел. Бесцельно бродил по улицам. Я не ходил там, где мог бы встретить человека, к которому мне захотелось бы обратиться. Вид гетто и телега с трупами меня угнетали. Четыре года прошло с того времени, как я покинул своих родителей, но такого чувства безнадежности я еще не испытывал. Есть ли такая сила, что может осуществить мою мечту привести меня в объятия моих родителей? Я приехал не затем, чтобы увидеть и умереть, а чтобы встретить своих родителей и продолжать жить дальше. Выдать себя и тем облегчить нацистам их преступное дело — нет, такого моя мать мне бы не простила; я должен оставаться среди палачей, чтобы исполнить ее наказ: «Ты должен жить!»