Фактически сейчас рядом с Атилией сидела полубогиня. Сенат недавно провозгласил ее августой. Вероятно, сам император настоял на этом. Еще раньше ее мать была объявлена таковой. В центре даже построили небольшой храм в ее честь. Ей самой и ее мужу императору стали воздвигать статуи. Граждан обязывали поклоняться этим статуям, возносить молитвы и приносить дары. Со временем, после их смерти, все забудут о них. От пышности и почитания не останется и следа. Сколько их – этих статуй ушедшим полубогам покрывается мхом в парках и садах города – не счесть. Но сейчас, они на вершине власти самой могущественной страны из когда-либо существовавших.
- Кстати, Луций, - Адриан резко повернулся в их сторону, - На счет нашего спора: предлагаю усилить ставки. Ты все еще веришь в удачу своих бойцов?
- Да, августейший, я убежден в их победе.
- Замечательно! – император аж причмокнул от удовольствия, - Ставлю свою личную колесницу с четверкой лучших скакунов из моих конюшен. Чем сможешь парировать такое?
- Очень щедро! Размах достойный Цезаря.
Луций не сдерживал эмоций и не скупился на сладкие похвалы. Адриан же сидел с довольной улыбкой. Было не понятно, толи он подался, и лесть Луция оказалось ему приятна. То ли наоборот он был доволен, как быстро жертва проглотила наживку. Атилии показалось, что игра набирала новый оборот.
- У меня есть вилла на севере Лации. Она досталось мне от отца. Там доживает свою старость моя достойная мать.
- Ну, зачем забирать у нее то, чего она ждала большую часть жизни? – император перестал улыбаться и нахмурил брови. – У тебя есть не менее ценное сокровище – твоя прекрасная супруга.
- Публий! – Сабина, жена императора, от возмущения назвала его коротким семейным именем. На людях такого не позволяли рамки приличия. Вспомнив об этом, она не стала продолжать, а лишь с негодованием смотрела на него.
Атилия ощутила холод вверху живота.
Адриан не стал обострять ситуацию. Он показал в сторону супруги ладонь – успокаивающий жест.
- Не переживай, августа, мы все сделаем, как велит буква закона. Луций, в случае проигрыша, разведется с Атилией. И простит ее отцу выплаченную за нее сумму. Тем более, мы недавно выяснили, он заплатил фактически из моей казны. Ну как, Луций, принимаешь ставку?
От неожиданности у нее перехватило дыхание, и под грудью все еще чувствовался холодок. Муж, видимо, не предвидел такого и лишь кивнул несколько раз головой, в знак согласия.
- Нет, мой бывший казначей, такой ответ я не принимаю. Ты вслух скажи, при свидетелях, что согласен.
Император, все еще не улыбаясь, серьезно смотрел ему в глаза. Тот собрался с духом и ответил:
- Я поддерживаю ставку. Моя жена Атилия получит развод, в случае проигрыша моих бойцов. Деньги, уплаченные за нее, я не стану потребовать с ее отца, патриция Тита Атилия.
- Замечательно, - Адриан остался доволен, это отразилось на его лице - Хочу кое-что уточнить. Свой проигрыш я приму, только если будет убит главный боец моей команды – рударий Германус.
- Но, августейший, - запротестовал Луций, - Есть же правила, и судьи. Разве мы все не сможем понять, какая команда победила?
- Ты либо принимаешь мои условия, либо убираешься.
Теперь Адриан не сдерживал свои эмоции. Его глаза блестели не дружелюбно. Луций стушевавшись, опустил голову и кивнул в знак согласия.
Тем временем уборка арены закончилась. На обновленный песок стали выходить гладиаторы. Глашатаи, громкими выкрикиваниями объявляли их имена-прозвища. Так же кто из них, чем отличился ранее.
Сначала, с правой стороны вышли два огромных, темнокожих бойца. В руках они несли по трезубцу и сети. Доспехов на них вовсе не было, лишь левая рука каждого была обмотана толстым слоем войлока. Выяснилось, что прибыли они из Ливии, и уже отличились в боях на арене Капуи. Здесь считались новичками. Еще четыре гладиатора из их команды следовали за ними. Эти оказались уже известны римской публике. Зрители радостными криками стали их приветствовать.
- Я не смею больше перечить, мой господин, - Луций приободрился, увидев команду, на которую поставил.
- Атилия, дорогая, эта ситуация тебя тревожит?
Слова императора выражали заботу. Возможно, при других обстоятельствах она была бы и рада такому повороту. Избавиться от мужа и забыть его – то, о чем она сейчас мечтала. Но став предметом пари, как какая-нибудь рабыня, была поставлена на кон против упряжки лошадей. Пускай даже и лучших лошадей во всей империи. Сейчас ей очень захотелось повторить слова Германуса: «Какого хрена!?». Но воспитание в строгой патрицианской семье, где глава являлся для них господином, не позволили. Почтение перед мужем и правителем – священный закон.