Погруженный в водоворот своих мыслей, я не сразу осознал, что мы остановились. Серафиэль замер перед невысоким зданием, затерявшимся в тени более массивных римских построек. С первого взгляда дом казался простым, даже невзрачным — ни богатого портала, ни изысканной мозаики у входа.
Но чем дольше я вглядывался, тем сильнее ощущал, как по моей новой, обостренной чувствительности скребется нечто чужеродное. Что-то было не так. Линии дома, его пропорции — они не подчинялись суровой, прямолинейной логике римских зодчих. В мягком изгибе низкой арки над дверью, в плавном сужении стены кверху угадывалась иная школа, иная эстетика. Это было что-то… восточное. Не из знакомых римлянам эллинистических царств, а с самого края света, оттуда, где солнце встает над незнакомыми морями.
И вплетенный в эту восточную утонченность сквозило нечто иное, куда более древнее и мрачное. Грубые, почти неотесанные каменные блоки в основании, скрытые под гладкой штукатуркой, напоминали о циклопических постройках, что существовали до всех империй и царств. Воздух вокруг этого места был гуще, тише, словно выпадал из общего ритма ночного города. Дом не просто стоял — он пребывал здесь, незыблемый и чужой, как молчаливый часовой, сменивший бесчисленные караулы на протяжении тысячелетий.
Погружение в водоворот новых ощущений и мыслей было столь глубоким, что я лишь машинально следовал за незыблемой спиной Серафиэля, не отмечая смену улиц и поворотов. Он остановился так же внезапно, как и начал движение. Я поднял голову и увидел дом.
Он был невзрачен, затерян в тени более высоких построек, словно старался не привлекать к себе внимания. Но что-то было в нем… не так. Не римская прямолинейность и суровая мощь диктовали его формы, а иная, чужеземная гармония. Стены плавно сужались кверху, а низкая арка входа была выгнута с той утонченной грацией, что встречалась мне лишь на восточных безделушках, привозимых купцами из далеких, неведомых стран. И в то же время, в грубых, неотесанных камнях фундамента, едва видных под слоем штукатурки, угадывалась иная древность — дикая, допотопная, не знавшая ни Рима, ни Эллады. Этот дом не просто стоял — он пребывал, молчаливый и незыблемый, как сама вечность.
И тут мое внимание перехватило движение у соседнего дома. Хозяин — сутулый, бородатый мужчина в простой тунике — с сосредоточенным, серьезным видом совершал странный ритуал. Он медленно обходил свое жилище, и в его руке я увидел медную чашу. Из этой чаши он что-то брал пальцами и, оглядываясь через плечо, бросал позади себя. Темные, мелкие предметы рассыпались по пыльной земле.
И память, еще не отравленная до конца ядом моего перерождения, услужливо подсказала: черные бобы. А значит… сегодняшняя дата. Майские иды миновали, значит, на календаре… 12 или 13 мая.
Лемурия.
Холодная волна пронзила меня, хотя мое тело ничего не чувствовало. Лемурия. Праздник, вернее, дни поминовения и умиротворения мертвых. Трехдневный период, когда, по поверьям, души неупокоенных, злобные и голодные тени — лемуры — выходили из своих могил и бродили по миру живых, стремясь навредить, вселить ужас, насытиться жизненной силой.
Ритуал, который я наблюдал, был древним как сам Рим. Отец семейства, босой, как и полагалось, вставал глубокой ночью и совершал очистительный обход. Девять раз он должен был обойти дом, не оглядываясь, и бросать через плечо черные бобы, приговаривая заклинание: «Вот я бросаю эти бобы, и ими выкупаю себя и своих близких». Считалось, что бобы — пища мертвых — отвлекают лемуров, они бросаются на них, а жители дома, совершив обряд, получали защиту на год. После этого следовал громкий медный грохот — битье в тазы, дабы окончательно спугнуть оставшихся духов.
Лемур… Слово повисло в моем сознании, обретая новый, зловещий смысл. Для этих людей, для этого бородатого римлянина, я и был лемуром. Не упокоенным духом, а блуждающей тенью, несущей угрозу. Призраком. Вампиром. В римском понимании эти сущности почти не разделялись — все они были порождениями ночи, жаждущими жизни тех, кто еще ходил под солнцем.
Ирония судьбы была горькой и совершенной. В дни, когда весь Рим трепетал перед выходом таких, как я, и пытался откупиться от нас бобами и шумом, я сам, новорожденный сын ночи, стоял на одной из его улиц, невидимый и неприкаянный. Меня боялись, от меня откупались, меня пытались изгнать. И в этом был сокрушительный, окончательный разрыв с миром живых. Я был не просто другим. Я был тем, против кого они возводили свои древние защиты. Тем, кого они называли лемуром.