И я увидел внутренность дома.
Первое, что поразило — контраст между внешней невзрачностью и внутренним пространством. Здесь не было ни тесноты, ни убогости. Прямо передо мной открывался просторный атриум, но он был лишен привычной римской помпезности. Вместо имплювия с бассейном для сбора воды в центре зияла прямоугольная яма, уходящая вглубь, в непроглядный мрак, от которого веяло сыростью и древностью. И над этой бездной, вместо крыши, перекинут легкий, почти невесомый купол из темного, отполированного до зеркального блеска камня, в котором, как в воде, отражались огни факелов, создавая иллюзию звездного неба в перевернутом мире.
Стены были сложены из того же грубого камня, что и снаружи, но здесь их не скрывала штукатурка. Они обнажали свою дикую, первозданную мощь. Однако на этой каменной грубости висели изысканные шелковые полотна с вышивкой, изображавшие не римских богов, а драконов и фениксов, пожирающих собственные хвосты. На полу лежали толстые, мягкие ковры с причудливыми восточными узорами, а вдоль стен стояли низкие лакированные лары, больше похожие на сундуки далекой Серес, чем на римскую мебель.
Это была смесь. Не простое соседство стилей, а их сращение. Римская мощь и планировка, подчиненная иной, восточной утонченности и пронизанная чем-то третьим, куда более древним — тем, что сквозило в бездне вместо бассейна и в грубом камне стен. Это был дом, в котором время и пространства переплелись, создав убежище для того, кто был старше их всех.
Он остановился в центре атриума, на краю той самой бездны, и повернулся ко мне. И впервые за все время его голос прозвучал не в моей голове, а в реальном, физическом пространстве. Он был низким, бархатным, и каждый звук отдавался эхом от полированного камня купола, приобретая металлический призвук.
«Вот и мой дом. Моя обитель» — произнес он, и его слова повисли в воздухе, наполненном отражениями пламени.
Он широко развел руки в стороны, и этот жест был полон странного, лишенного тепла гостеприимства. Он не просто показывал помещение. Он представлял мне целый мир, скрытый за этими стенами. Свой мир.
И в тот миг, когда его руки снова опустились, во мне что-то щелкнуло. Слово невидимый барьер, незримая печать, что до сих пор отделяла меня от этого места, растворилась. Это было не физическое ощущение, а сдвиг в самом восприятии, как если бы дом до этого молчаливо наблюдал за мной, а теперь… впустил. Дал разрешение.
И тут же на меня обрушился шквал ощущений, которых я был лишен с момента перерождения. Я не просто видел энергию факелов — я почувствовал их запах. Едкий, смолистый аромат горящего масла, знакомый и почти родной. Я вдохнул и ощутил сложную симфонию запахов дома: сладковатую пыль на древних коврах, пряную горчинку восточных приправ, доносившуюся из глубин жилища, тонкий, холодный аромат камня, хранящего вековую прохладу.
А потом мое обоняние, обостренное до сверхъестественной остроты, уловило нечто иное. Что-то, чего я никогда в жизни не нюхал. Сладковато-медный, густой, почти удушающий запах, в котором смешались железо, спелые фрукты и нечто неуловимо живое, пульсирующее. Он витал в воздухе едва уловимой нотой, но был настолько чуждым и мощным, что на мгновение перекрыл все остальное. Это был запах самой этой обители, ее сокровенной, скрытой сути. И теперь, получив «разрешение», я начал познавать ее всеми своими новыми, ужасающими чувствами.
Серафиэль опустил руку, и его взгляд, тяжелый и неумолимый, устремился в зияющую пустоту в центре атриума.
«Идем» — произнес он своим бархатным, эхом отдающимся голосом, и в этом одном слове звучала не просьба, а приказ, старый как сама бездна перед нами.
Мы подошли к краю. Вблизи эта яма казалась еще более грандиозной и пугающей. Это был не просто провал. Это были врата. Широкие, грубо отесанные каменные ступени начинали свой спуск прямо от пола, узкой серпантинной уходя в непроглядную густоту мрака внизу. Они не просто уходили в подвал — они тонули в нем, растворяясь, словно веду в самое нутро земли, в те слои, где уже нет ни света, ни жизни, ни памяти.
Воздух, поднимающийся оттуда, был холодным и влажным, он пахнет сыростью веков, породой, которую никогда не касалось солнце, и чем-то еще… металлическим и древним, как ржавчина на забытом алтаре. Пламя факелов, освещавших атриум, не смело опускаться в эту бездну; их свет гас, едва касаясь первых нескольких ступеней, словно поглощаемый живой, жаждущей тьмой.
Стоя на краю и глядя в эту черную пасть, я почувствовал не страх, а леденящее душу осознание. Это был не путь в подземелье. Это был спуск в ад. Не мифическое царство Плутона, а настоящий, физический ад — обитель тьмы, породившей моего творца, и теперь ставшую моим единственным возможным пристанищем.