Он шагнул вниз, и тьма поглотила его без остатка. Не было слышно ни звука шагов, лишь влажное, прохладное дыхание бездны поднималось навстречу. Я стоял на краю, но странное спокойствие не покидало меня. Я не боялся темноты. Напротив, я чувствовал, как она обволакивает меня, словно родная стихия, словно утроба, из которой я только что родился.
И тогда мое зрение начало меняться. Сначала это были смутные, размытые очертания — силуэт Серафиэля, замерший на несколько ступеней ниже. Затем контуры стали четче, проявились детали складок его плаща. А потом… темнота просто ушла. Она не рассеялась, не отступила перед светом. Она словно стала для меня прозрачной. Я видел все так же ясно, как и при свете факелов наверху, но источником зрения была сама тьма. Она отдавала мне свои тайны, раскрывала то, что было сокрыто от живых.
Серафиэль, уже четко видимый, повернулся ко мне. Его бледное лицо в этом новом, ночном зрении казалось еще более бесстрастным и вечным.
«Ну что, темнота ушла?» — спросил он, и в его голосе сквозило знание ответа.
Я лишь молча кивнул и сделал первый шаг вниз.
Ступени под ногами были такими же древними, как и стены дома. Грубый, отполированный бесчисленными шагами камень, холодный даже сквозь подошвы моих сандалий. Они были широкими и массивными, рассчитанными не на человеческий шаг. Стены, смыкавшиеся над головой, образовывали низкий, давящий свод. Они не были гладкими — на них проступали прожилки другого минерала, темного и отливающего при моем взгляде тусклым металлическим блеском, словно застывшие в камне черные слезы. Воздух с каждым шагом становился все гуще, насыщеннее тем же сладковато-медным ароматом, что я уловил наверху, смешанным теперь с запахом влажной глины и чего-то старого, неподвижного, что ждало внизу веками. Я спускался не в подвал. Я спускался в логово времени, в самое сердце ночи, и с каждым шагом моя новая природа утверждалась во мне все прочнее.
Серафиэль остановился перед монолитной каменной глыбой, казавшейся частью стены. Ни петель, ни замочной скважины видно не было. Он приложил ладонь к шероховатой поверхности, и камень бесшумно поглотил его пальцы. Послышался глухой щелчок, словно повернулся невидимый механизм, возрастом в тысячелетия. Глыба расступилась на две части, отъехав в стены с тихим скрежетом.
И моему взгляду открылась картина, от которой дыхание перехватило, смешав шок с благоговейным ужасом.
Мы стояли на пороге зала, чьи размеры, казалось, бросали вызов самой геометрии. Сводчатый потолок терялся в вышине, утопая в тенях, которые не могло развеять даже голубоватое сияние, исходившее из центра. Стены уходили вдаль, теряясь в полумраке, и они... они были живыми.
Их покрывал не камень, а оружие. Бесчисленное множество клинков, доспехов, древкового оружия и устройств, чье назначение я не мог даже предположить. Это была не просто коллекция. Это была хроника войн, о которых человечество давно забыло.
Мой взгляд, выхватывая детали, скользил по этому арсеналу:
Слева висели мечи, но не римские гладиусы и не греческие ксифосы. Здесь были клинки из темного, словно вороненого металла, отливающего в сиянии центрального камня фиолетовым и зеленым. Их лезвия были неестественно тонкими, изогнутыми в невозможных углах, словно они были выкованы не для рубящих ударов, а для рассечения самой материи. Рядом с ними висели секиры с двойными лезвиями, между которыми была натянута тугая струна из какого-то волокнистого материала, испускавшего слабое гудение.
Правая стена была отдана доспехам. Среди привычных кирас и наплечников из полированной бронзы и стали виднелись вещи иные. Костюмы, сотканные из чешуи, отливающей радужным перламутром, как кожа морского змея. Шлемы, полностью скрывающие лицо, с единственной продольной щелью для зрения, от которой веяло ледяным, бездушным расчетом. На одной из подставок стояла латная перчатка, каждый палец которой заканчивался не когтем, а тонким, полым стилетом.
Дальше, в глубине зала, мое зрение, приспособленное к тьме, различало оружие на древках. Не копья и не пики, а нечто, напоминающее трезубцы, но с зубцами, закрученными в спираль, и сферой из черного хрусталя на вершине. Висели луки причудливой формы, чьи плечи были выгнуты не наружу, а внутрь, и тетива на них была не одна, а целая паутина из жил, переплетенных в сложный узор.
На отдельных подиумах лежали предметы, вообще не поддававшиеся классификации. Металлические сферы, покрытые бегущими огненными рунами. Диски с вращающимися концентрическими кругами, испещренные знаками, от которых слезились глаза. Что-то, напоминающее арфу, но струны, которой были из света, а рама — из слоновой кости, покрытой резьбой с изображениями космических катастроф.