Он обвел рукой наш подземный зал, этот арсенал апокалипсисов.
«Да, мы дети ночи. Но запомни раз и навсегда: старые сказки о том, что солнечный свет обращает нас в пепел — всего лишь сказки. Выдумки, рожденные страхом и невежеством. Солнце не наш враг. Оно… неудобство» — На его губах на мгновение появилось подобие улыбки. — «Днем мы не сгораем. Мы просто теряем свои способности. Наша сила, наша скорость, это обостренное восприятие мира, способность сливаться с тенями и влиять на умы смертных — все это приходит к нам с тьмой. Солнечный свет омывает мир энергией, противоположной нашей. Он не убивает, но ослепляет, оглушает, делает нас уязвимыми. Под солнцем мы сильны, может быть, как десяток легионеров, но мы более не сверхъестественны. Мы почти что… люди. И потому мы предпочитаем ночь. Не потому, что боимся света, а потому, что ночь — наша стихия, наше царство, время, когда мы можем в полную силу исполнять свой долг».
Он снова посмотрел на меня, и теперь его взгляд был взглядом командира, дающего первое задание новобранцу.
«Всему этому я тебя научу. Научу чувствовать течение сил в твоем теле. Научу двигаться так, чтобы твой шаг был тише падения пера. Научу видеть в темноте не просто очертания, а саму душу вещей. Научу скользить по краю сознания смертных, оставаясь невидимым. Ты познаешь силу, о которой не смел, мечтать, стоя у наковальни. Но помни: эта сила дана тебе не для власти, не для обогащения. Она дана для служения. Для войны, которая никогда не закончится. Войны, невидимой для тех, кого мы защищаем».
Следующие несколько недель слились для меня в одно сплошное, лишенное смены дня и ночи, посвящение. Мой мир сузился до размеров подземного зала с его голубым сердцем-кристаллом и бесконечными арсеналами. Серафиэль стал моим единственным проводником, моим демиургом, переплавлявшим жалкую глину бывшего гладиатора в нечто новое, чудовищное и, как он утверждал, необходимое.
Первым и самым мучительным даром стало умение видеть на расстоянии. Серафиэль называл это «мысленным странствием». Он привел меня в небольшую, абсолютно пустую комнату, смежную с главным залом. Стены, пол и потолок здесь были покрыты слоем мягкого, черного, впитывающего все звуки и свет материала.
«Забудь о своих глазах, Луций, — сказал он, его голос был единственным звуком в этой гробовой тишине. — Они обманывают тебя, показывая лишь оболочку мира. Ты должен видеть сердцем. Вернее, той силой, что теперь бьется в твоей груди вместо сердца».
Он велел мне сесть, закрыть глаза и сосредоточиться. Не на тьме перед веками, а на образе. На самом ярком, самом болезненном воспоминании.
«Дом, Луций. Думай о своем доме».
Это было и благословение, и пытка. Я мысленно возвращался к хижине, к запаху дыма из очага, к скрипу двери. Сначала это были лишь обрывки, туманные картины, окрашенные тоской. Но Серафиэль стоял рядом, и его воля, холодная и неумолимая, давила на мой разум, заставляя сосредотачиваться, пробиваться сквозь пелену расстояния и моего собственного смятения.
«Не вспоминай. Смотри. Ты там. Ты призрак в углу своей же бывшей жизни».
И однажды, сквозь усилие, граничащее с разрывом сознания, я прорвался. Картина вспыхнула передо мной с ослепительной, болезненной ясностью. Я не просто помнил — я видел. Децима стояла у очага, ее плечи были ссутулены больше, чем обычно. Ливия сидела на полу, что-то тихо напевая, а Марк с серьезным видом точил на камне маленький деревянный кинжал. Они были такими реальными, что я потянулся к ним рукой, но мои пальцы встретили лишь холодный черный войлок стены передо мной. Это был лишь образ, проекция, но настолько живая, что от нее перехватывало дух. Я видел пылинки, танцующие в луче света из окна, видел усталость в глазах жены, царапину на коленке сына.
«Хорошо, — прозвучал голос Серафиэля, возвращая меня в подземелье. — Теперь ты понял. Это не дар. Это инструмент. Наблюдения. Ты должен знать, что происходит с теми, кого ты защищаешь, даже если они никогда не узнают о твоем существовании».
С каждым разом это получалось все легче. Я научился не просто прорываться сквозь расстояние ценой невероятных усилий, а мягко скользить взглядом, как птица на потоках ветра. Я мог «навести» свой взор на соседний дом, на улицу, даже на форум, наблюдая за жизнью города, оставаясь при этом полностью невидимым. Это умение рождало во мне странную смесь всемогущества и глубочайшего одиночества. Я был вездесущим духом, но не мог пошевелиться, чтобы изменить то, что видел.