Он показывал мне различные виды оружия со стен, объясняя, как использовать нашу скорость и силу в бою. Как наносить удары, способные разбить каменную стену, как парировать атаки, двигаясь быстрее мысли.
С рассветом наши тренировки прекращались. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь какие-то скрытые вентиляционные шахты, я чувствовал, как могущество отступает от меня, словно отлив. Я не слабел до состояния младенца, нет. Я все еще был сильнее любого человека. Но исчезала та сверхъестественная легкость, та скорость, то проникновенное зрение. Я становился… просто очень сильным и живучим существом. Бессмертным, но ограниченным.
Именно в эти дневные часы Серафиэль начал знакомить меня с другими. С теми немногими, кто, как и мы, хранил древнюю тайну.
Первым я встретил Гая, торговца тканями. Невысокий, полноватый мужчина с лукавыми глазами и вечной готовой улыбкой. Его лавка на рынке была центром сплетен и новостей. Гай был ушами нашего братства в Риме. Он слышал все — от дворцовых интриг до слухов о странных происшествиях на окраинах. Он выглядел настолько человечным, так органично вписывался в суетливую толпу, что было трудно поверить в его природу.
Вторым был старый Марк, ремесленник по дереву. Его мастерская, пропахшая смолой и стружкой, была полна изумительных по красоте изделий — от детских игрушек до изящной мебели для патрициев. Его руки, покрытые старыми шрамами, были удивительно твердыми и точными. Марк отвечал за создание укрытий, потайных механизмов и всего, что требовало тонкой ручной работы. В его лице я увидел ту же многовековую усталость, что и у Серафиэля, но смягченную созидательным трудом.
Третьим предстал Лукреций, ученый. Он жил в маленьком, заваленном свитками доме недалеко от библиотеки. Лукреций был философом, астрономом и алхимиком. Он изучал природу вещей, пытаясь постичь законы, управляющие, как нашим родом, так и нашими врагами. Это он десятилетия назад разработал теорию о семенах Древа и их связи с энергией тьмы. Его ум был нашим главным оружием против неизвестного.
Четвертый поразил меня больше всех. Его звали Децим, и он был приближенным к самому императору. Холодный, амбициозный патриций с бесстрастным лицом и пронзительным взглядом. Децим был нашими глазами и, при необходимости, нашей рукой в высших эшелонах власти. Он следил, чтобы ни один указ, ни одна война не угрожали равновесию, и при необходимости мог направлять политику Рима в нужное русло, оставляя своих смертных повелителей в счастливом неведении.
И, наконец, пятый. Человек без имени, известный лишь как Тень. Наемный убийца. Он появлялся и исчезал бесшумно, и в его присутствии всегда становилось холоднее. Он редко говорил, а его глаза видели в мире лишь цели и угрозы. Тень был нашим клинком, последним аргументом, который применялся тогда, когда переговоры, наблюдение и влияние были уже бессильны. Встреча с ним заставила меня в полной мере осознать двойственность нашей миссии. Мы были защитниками, но наша защита иногда требовала самого темного, самого безжалостного ремесла.
Серафиэль представлял меня каждому из них. Они смотрели на нового, неопытного «сына ночи» с разными чувствами: Гай — с деловым любопытством, старый Марк — с отеческой снисходительностью, Лукреций — с научным интересом, Децим — с холодной оценкой, а Тень — с безразличием профессионала к новобранцу.
Так, день за днем, ночь за ночью, я постигал свое новое предназначение. Из гладиатора, сражавшегося за зрелище, я превращался в солдата невидимой войны. Из человека, думавшего лишь о своей семье, я становился стражем всего человечества. И с каждым новым умением, с каждой встречей с сородичем, тяжесть этого долга ложилась на мои плечи все неотвратимее, стирая последние следы Луция Валерия Кассия и рождая того, кому предстояло стать Защитником Тени и Света.
Глава 5. Раб химер
Уроки, казалось, подошли к концу. Призрачные нити, связывающие меня с моим старым «я», были безжалостно обрезаны и переплетены в новый, чудовищный узор. Я научился чувствовать ток энергии в своих мертвых венах, скользить взглядом сквозь пространство, двигаться так, что воздух едва шевелился за моей спиной. Ночь стала моей стихией, а Рим — огромной, сложной картой, которую я начинал читать как открытую книгу.
В одну из таких ночей мы с Серафиэлем бродили по оживленным улицам неподалеку от Субуры. Город жил своей второй, ночной жизнью: пьяные голоса доносились из таверн, в переулках мелькали тени воров и ночных бабочек, с крыш доносилось мяуканье кошек. Я уже привык к этому энергетическому хаосу, научился фильтровать его, выделяя отдельные «ноты» — теплые пятна человеческой жизни, холодный камень зданий, тусклое свечение спящих растений.