И вот настал день Игр. Арена. Песок, посыпанный абсорбентом, розовый от уже пролитой крови. Рев толпы. Пятьдесят тысяч глоток, слившихся в единый оглушительный гул, похожий на рокот разъяренного моря. Солнце, отражаясь от мраморных трибун, било в глаза, слепило. Я стоял в своей простой кирасе, с большим щитом и мечом – меня определили в секуторы. Рядом – десятки других. Гиганты-мурмиллоны, ловкие фракийцы, дикари-самниты. Все мы были скотом, которого привели на убой ради забавы патрициев.
Труба проревела. И началось.
Первый противник ринулся на меня с диким криком. Это был фракиец с изогнутым мечом. Его глаза были пусты, в них горел только инстинкт убийцы. Я едва успел подставить щит. Удар отозвался болью во всей руке. Толпа взревела. Я не хотел убивать. Я отступал, парировал. Но потом увидел его взгляд – он не видел во мне человека. Только мишень. Только препятствие. И тогда во мне проснулось нечто древнее, звериное. Я пропустил его атаку, присел, и моя короткая, сильная рука вонзила меч ему под мышку, в щель между доспехами. Он рухнул, хрипя. Теплая кровь брызнула мне на лицо. Толпа взорвалась ликованием.
И понеслось. Я не сражался, я выживал. Каждый удар мог стать последним. Я двигался, как загнанный волк, используя свою кузнецкую силу, чтобы ломать щиты, пробивать доспехи. Один. Второй. Третий. Песок превращался в кровавую грязь. Воздух был густым от запаха смерти. Я был ранен в плечо, в бедро, но адреналин заглушал боль. Я видел только следующего противника. Следующую угрозу.
Время потеряло смысл. Могло пройти полчаса, могло – целая вечность. И вдруг я осознал, что вокруг никого нет. Только горы тел и искалеченные, умирающие люди, корчащиеся на песке. Я стоял один, опираясь на меч, тяжело дыша. Голос распорядителя, громовый, пронесся над ареной: «Победитель! Луций Валерий Кассий!»
Тишины не было. Ее сменил оглушительный, безумный рев. «Луций! Луций! ЛУЦИЙ!» Цветы, монеты, украшения летели к моим ногам. Я поднял голову, пытаясь найти в этом море лиц Дециму, детей. Глупость. Я видел только размытое пятно из возбужденных, кричащих ртов и жаждущих глаз.
И вот тогда, в этот миг триумфа, когда я позволил себе расслабиться на долю секунды, это и случилось. Острая, жгучая боль в спине, ниже лопаток. Я кашлянул, и на песок передо мной брызнула алая кровь. Оглянуться я не успел. Какой-то раненый гладиатор, которого я счел мертвым, поднялся и пырнул меня кинжалом в спину, пробив киразу. Предательский удар.
Я рухнул на колени. Силы покидали меня вместе с кровью, которая густой лужей растекалась вокруг. Шум арены стал отдаленным, как гул из другого мира. Я видел свои руки, сжимающие окровавленный песок. Десять тысяч сестерциев… Они были так близко. Ливия… Марк… Децима.… Простите.
Ко мне подошел ланиста, хозяин лудуса. Он наклонился, его лицо, жесткое и безразличное, было совсем близко. Он что-то сказал, но я не разобрал. Он потрогал мою шею, проверяя пульс, и покачал головой. Добыча ускользала от него.
И тут появился Он.
Он был высоким, в доспехах гладиатора-провокатора, но сражался ли он сегодня, я не помнил. Его лицо было бледным, ассиметричным, с резкими скулами и темными, слишком спокойными глазами. В них не было ни ликования, ни жалости, лишь холодный, отстраненный интерес, как у ученого, рассматривающего редкий жук.
Он отстранил ланиста жестом, полным такой неоспоримой власти, что тот безмолвно отступил. Затем он опустился передо мной на одно колено. Его движения были неестественно плавными, лишенными суеты смертного.
«Сила твоя не должна уйти в песок, Луций, – произнес Он. Его голос был тихим, но я услышал каждый слог сквозь нарастающий шум в ушах. – Ты сражался не за золото. Я видел это в тебе. Ты сражался за них. Эта цель достойна вечности».
Он наклонился ко мне, закрыв своим телом от толпы и солнца. Его лицо приблизилось к моей шее. Я почувствовал холодное дыхание на коже. Я ждал укуса, острой боли. Но ее не было. Было лишь прикосновение – ледяное, как поцелуй смерти. Его губы коснулись моего горла, а его рука обхватила мою голову.
И все. Память обрывается.
Я не помнил, как меня унесли с арены. Не помнил ничего, кроме тьмы. Глубокой, бездонной, без снов и воспоминаний. Я умер там, на том песке, под рев толпы, в лучах заходящего римского солнца. Луций Валерий Кассий, кузнец, муж, отец, перестал существовать.
А проснулся – кем-то другим.
Именно об этом «пробуждении» и о том, что за ним последовало, я, возможно, расскажу вам дальше. Если, конечно, ваше любопытство сильнее страха. Ибо то, что родилось из крови арены и поцелуя тьмы, уже не было человеком. Это была лишь тень, обретшая форму и голос. И этот голос звучит сейчас для вас.