В тишине переулка его слова звучали как погребальный звон. Я смотрел на грязную стену перед собой и видел отражение того человека-клубка, его усталую, пустую оболочку и бьющееся внутри уродство. Это была не просто угроза. Это было самое бесчеловечное, самое оскверняющее сам акт жизни, что я мог представить. И эти существа ходили среди людей, прячась за их лицами, используя их тела как ширму.
Впервые с момента моего перерождения я почувствовал не просто долг или отчуждение. Я почувствовал чистую, незамутненную ярость. Ярость защитника, видевшего самое гнусное осквернение тех, кого он поклялся защищать. В тот миг последние сомнения в моей новой миссии испарились. Я был сыном ночи. И ночь эта была полна монстров, с которыми предстояло сразиться.
Серафиэль замолк, но тишина, повисшая между нами, была красноречивее любых слов. Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен в грязную стену переулка, но видел он, должно быть, не ее, а бездонные глубины своей тысячелетней памяти, в которой листал страницы прошлых войн и катастроф. Его обычно бесстрастное лицо было искажено. Не страхом — нет, до страха ему, древнему, было далеко. На его бледных, резких чертах лежала печать глубокой, леденящей озадаченности, смешанной с тревогой, которую он не мог — или не считал нужным — скрывать. Это была озабоченность полководца, увидевшего на своем старом, пыльном карте метку врага там, где его не должно было быть уже много лет.
Он все еще сжимал мое запястье. Его пальцы, холодные и твердые, как сталь, впивались в мою плоть с такой силой, что, будь я смертным, кости бы хрустнули. Казалось, он черпал в этом контакте опору, цеплялся за единственное осязаемое в момент, когда привычная картина мира дала трещину. Я чувствовал, как по его руке передается едва уловимая дрожь — не слабости, а сконцентрированной, кипящей ярости и готовности к действию.
И только когда последнее слово его рассказа о рабах-марионетках растаяло в ночном воздухе, его хватка, наконец, ослабла. Он медленно разжал пальцы, и на моей коже остались белые, медленно краснеющие отпечатки. Он опустил руку, сжав ее в кулак, и костяшки его пальцев побелели.
«Нам нужно сообщить другим, — произнес он, и его голос, обычно бархатный и размеренный, теперь был резким и отрывистым, как звук ломающегося копья. — Сейчас же».
Он, наконец, повернул ко мне голову, и в его гладах горел тот самый ледяной огонь, что я видел в ночь своего пробуждения.
«Уже несколько лет мы не наблюдали их в своих краях, — продолжил он, и каждое слово было обледеневшим фактом, падающим на землю с тяжестью глыбы. — Последний раз… это было до падения старого императора. Мы думали, возможно, надеялись, что угроза отступила. Что они ушли в глубины, откуда пришли, или нашли себе другие миры для разорения.»
Он резко выдохнул, и в этом звуке слышалось презрение к собственной былой надежде, такой же наивной, как вера смертного в горсть бобов против духов.
«Но это значит, что начинается самое худшее. Их появление никогда не бывает случайным. Это не заблудшая овца. Это разведчик. И если был один…»
Он не стал договаривать. Он не нуждался в этом. Ужасная логика его слов была очевидна и без того.
«… значит, есть и другие. Они не появляются в одиночку. Они — стая. И если один из них уже здесь, бродит по Субуре и вынюхивает, значит, другие уже на подходе. Или уже здесь, притаившись. Это предвестник. Первая ласточка бури, о которой мы начали забывать».
Он оттолкнулся от стены, и его фигура вновь обрела ту звериную, готовую к прыжку собранность, которую я видел во время наших тренировок. Но сейчас это была не тренировка. Это была боевая готовность.
«Идем, Луций, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Ночь перестала быть нашей безопасной гаванью. Она снова стала полем боя. И мы должны предупредить наш гарнизон».
Дорога обратно в убежище была совершенно иной. Мы не скользили бесшумными тенями, как обычно, а шли быстрым, целенаправленным шагом, и Серафиэль был похож на обоюдоострый клинок, только что извлеченный из ножен. Каждый его мускул был напряжен, взгляд, скрытый под капюшоном, метался, пронзая толпу, выискивая малейший намек на то мерзкое, корнеподобное свечение. Его тревога была заразительной. Я тоже вглядывался в лица прохожих, в их ауры, ища это копошащееся уродство внутри человеческой оболочки. Но странное дело — страха не было. Вместо него в груди разгорался холодный, ясный огонь. Огонь охотника.