И я понял, что Серафиэль боится не за себя. Его тревога была иного рода. Она исходила от него почти, что физическими волнами — тяжелая, давящая забота. Он смотрел на этих пьяных ремесленников, на влюбленные парочки, на матерей, тащивших за руку сонных детей, и в его взгляде читалась невысказанная горечь. Они не знали. Они спали, ели, любили, ругались, строили свои малые жизни, абсолютно не подозревая, что по их улицам, прикинувшись одним из них, бродит зараза, предвестница апокалипсиса. И что те самые существа, которых они так истово боятся в ночи, на чьи алтари в Лемурию кидают бобы, — единственное, что стоит между ними и этой тихой, ползучей погибелью. Мы, лемуры, вампиры, дети ночи — были их невидимым щитом.
И тут во мне вспыхнул вопрос. Не робкий, не растерянный, а прямой, жесткий, рожденный тем самым охотничьим огнем. Я мысленно обратился к Серафиэлю, и мой «голос» в его голове прозвучал с незнакомой мне самому твердостью:
«А как их убить?»
Серафиэль резко остановился и повернулся ко мне. Его пронзительный взгляд упал на мое лицо, изучая его. И на его бледных, ассиметричных губах медленно, как редкое полярное сияние, проступила улыбка. В ней не было ни радости, ни веселья. Лишь ледяное, безжалостное удовлетворение.
«Вот наконец-то я увидел воина» — прозвучал его ответ, и в нем слышалось одобрение.
Он снова зашагал, и теперь его слова текли в мое сознание четкими, отточенными инструкциями.
«Им нужно очень быстро и незаметно отрубить голову. Молниеносно. Главное — чтобы его глаза не увидели тебя. Твой образ, твое лицо. Мы не знаем, как именно они передают информацию, но убеждены, что зрение — их ключевой инструмент. Если он успеет запечатлеть тебя, даже на мгновение, и передать сигнал… тогда мы будем иметь дело не с безмолвной марионеткой, а с настоящей Химерой, вышедшей на охоту именно за тобой».
Он мысленно провел мне картину: удар должен быть одним, сокрушительным, из слепой зоны. Без предупреждения, без крика, без чего-либо, что могло бы привлечь внимание.
«Затем, — продолжил он, и в его тоне появилась особая, отвращенная нотка, — нужно сжечь его. Дотла. Превратить в чистый пепел, который ветер развеет».
«Сжечь? Но почему?» — не понял я.
«Потому что эти корни… эта «сущность» внутри него… она не умирает вместе с телом-носителем. Она инертна, но живуча. Если просто отрубить голову и бросить труп, эти черные корни могут… переползти. Найти другое тело. Крысу, бродячую собаку… или кота».
В моем воображении возник жуткий образ. Извивающийся, черный, лоснящийся клубок, словно гнездо змей, выползающий из развороченной шеи и с противной скоростью устремляющийся в темноту, к зазевавшемуся у мусорной кучи бездомному коту. И проникнув в него… продолжив свое существование уже в новой, более незаметной и проворной оболочке.
«Представь себе такого кота, — мысленный голос Серафиэля стал жестким. — Маленькое, безобидное с виду создание, свободно бегающее по городу, заглядывающее в окна, проникающее в дома. И внутри него — тот же детектор, та же угроза, та же прямая связь с Химерами. Бороться с этим было бы в разы сложнее. Нет. Только огонь. Только полное уничтожение. Это единственный способ быть уверенным».
Я слушал и кивал, впитывая эту страшную тактику. Это был не рыцарский поединок. Это было хирургическое удаление раковой опухоли с лица города. Быстро, тихо, без свидетелей и без следа. Таков был наш долг. Наша грязная, кровавая, неблагодарная работа защитников.
Глава 6. Потеря
Первые лучи солнца, робкие и холодные, только начинали золотить вершины самых высоких зданий, когда мы с Серафиэлем покинули наше убежище. Город просыпался, наполняясь привычным утренним гомоном, но для нас этот мир был уже другим. После ночной встречи каждая тень казалась притаившейся угрозой, а в каждом прохожем я невольно искал признаки скрытого уродства.
Мы шли к Гаю, торговцу тканями. Мысль о том, чтобы увидеть его лукавое, вечно улыбающееся лицо и поделиться тревожной новостью, была единственной точкой опоры в этом внезапно перевернувшемся мире. Его лавка была нервным узлом нашего братства, и предупредить его нужно было раньше всех.