По дороге, пока мы петляли по еще пустынным улочкам, Серафиэль, словно угадав мои мысли, нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, но в нем впервые за эту ночь появилась нотка чего-то, отдаленно напоминающего облегчение.
«Есть и хорошая новость в этой истории с рабами, — начал он, глядя прямо перед собой. — С восходом солнца их активность прекращается. Они не могут ходить среди людей днем».
Я удивленно посмотрел на него, и он, поймав мой взгляд, едва заметно кивнул.
«Их сущность, эти корни, что пожирают их изнутри, не переносят солнечного света. Он для них — как раскаленное железо для живой плоти. Не смертельный, но невыносимо болезненный. Он обжигает их, заставляя сжиматься, впадать в некое подобие анабиоза».
Картина, которую он рисовал, была одновременно жуткой и обнадеживающей. Я представил этого человека-клубка, этого раба, который с первыми лучами зари поспешно скрывается в своем логове.
«Они прячутся. В домах с наглухо зашторенными окнами. В подвалах, куда не проникает ни один лучик. В любом темном, укромном уголке, где можно переждать день. Их хозяева, Химеры, по всей видимости, понимают уязвимость своих марионеток и не рискуют выводить их под солнцем».
Это знание было подобно глотку свежего воздуха после удушья. Оно означало, что днем город, по крайней мере, был свободен от этой немой, ползучей угрозы. Люди могли жить своей жизнью, не подозревая, что всего в нескольких шагах, за глухой стеной, корчится в муках существо, чье тело пожирает себя изнутри, ожидая возвращения ночи, чтобы снова выйти на охоту. Для нас же это было тактическим преимуществом. День становился временем для планирования, для совещаний, для поиска.
Но это мимолетное облегчение не могло заглушить тревогу, гнавшую нас вперед. Мы ускорили шаг, направляясь к лавке Гая. Нам нужно было предупредить его. И как можно скорее.
Он шёл, глядя прямо перед собой, но его слова были тихими и весомыми, словно он выкладывал передо мной не слова, а окровавленные камни.
«Есть ещё кое-что, о чём ты должен знать, Луций, — продолжил Серафиэль, и в его голосе не было ни капли от былого кратковременного облегчения. — Когда Химера находит жертву и заражает её этим… корнем… это редко ограничивается одним человеком».
Я молчал, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Его тон не сулил ничего хорошего.
«Тот, кого они избрали сосудом, становится их троянским конём. Он возвращается в свой дом, к своей семье. Выглядит уставшим, больным, но всё ещё собой. А ночью… — Серафиэль на мгновение замолчал, подбирая слова, слишком чудовищные для обычной речи. — Ночью «корень» требует питания. Не просто энергии, как мы. Ему нужна плоть. Жизненная сила в её самом плотном, материальном выражении. И ближе всего… его собственная семья.»
Я замер на месте, но Серафиэль продолжил идти, и мне пришлось догонять его, пока мой разум отчаянно пытался осмыслить услышанное.
«Муж, заражённый этой чумой, по ночам, повинуясь воле хозяев, поедает свою жену и детей. Жена… своего мужа и своих дочерей. Они не могут сопротивляться. Их воля, их душа заперта внутри, они всё видят, всё чувствуют, но не могут даже закричать. Это медленная, тихая бойня, которая происходит в стенах, считающихся безопасными».
Он повернул ко мне бледное, как мрамор, лицо. В его гладах не было ни капли жалости. Лишь холодная, безжалостная констатация факта.
«И потому, Луций, если химера заражает человека, считай, что вся его семья уже мертва. Просто их ещё предстоит… найти. И очистить.»
Мы свернули на более оживлённую улицу, и толпа потекла вокруг нас. Но теперь я смотрел на этих людей иначе. Каждая мать, ведущая за руку ребёнка, каждый муж, несущий из лавки еду для дома, — за их обыденностью мне мерещилась тень кошмара, способного в любой момент поглотить их без остатка.
«Нам нужно будет внимательно слушать, — голос Серафиэля вернул меня к реальности. — Искать подозрительные разговоры в толпе. Слухи. Шепотки. Новости о внезапных пропажах людей. Если исчез муж, а через несколько дней находят изувеченные останки жены и детей в их же доме.… Или если пропадает вся семья разом, без следов борьбы, словно их стёрли с лица земли.… Это может быть наш след. Первый и часто единственный признак того, что в городе орудует зараза и что где-то рядом прячется гнездо».
Я пытался осмыслить весь этот ужас, эту цепочку немых смертей за запертыми дверями, эту невидимую войну, что велась в самых сердцах домов. Мысли путались, натыкаясь на леденящие душу образы.
Вдруг Серафиэль резко прервал мои размышления. Он хмыкнул — короткий, сухой, лишенный всякой веселости звук.
«Представляешь, какая ирония?» — произнес он, и в его голосе сквозила та же горькая, тысячелетняя усталость, что и тогда, когда он говорил о ритуале с бобами.