Я посмотрел на него, не понимая. Какая может быть ирония в этом кромешном кошмаре?
«Те твари, — продолжил он, замедляя шаг, — Химеры и их рабы… они, как и мы, черпают силу из ночи».
Он обвел рукой просыпающийся город, залитый теперь уже ярким утренним светом.
«Солнце ослепляет нас, лишает наших сверхъестественных способностей. Для них же оно — мучительный яд, выжигающий ту самую мерзкую сущность, что позволяет им существовать. Они, как и мы, владычествуют в темноте. Они, как и мы, вынуждены прятаться с восходом солнца. Мы, дети ночи, и они, порождения тьмы… мы пользуемся одним и тем же покровом. Мы охотимся в одни и те же часы. Мы — две стороны одной и той же монеты, выкованной из мрака. Только они хотят погрузить мир в вечную, безмолвную ночь хаоса, а мы пытаемся сохранить в этой ночи хоть какой-то порядок и дать шанс тем, кто живет при свете дня».
Он снова покачал головой, и на его лице мелькнула гримаса, в которой смешались и отвращение, и некое фатальное принятие.
«Мы с ними, по сути, конкуренты. Борющиеся за один и тот же ресурс — за саму ночь. И за судьбу этого мира. Вот такая шутка судьбы, Луций. Нас боятся и ненавидят те, кого мы защищаем. А наши истинные враги — наши же кровные родственники по мраку, те, с кем нас так часто путают».
Мы шли к рынку, и с каждым шагом тревога Серафиэля, казалось, становилась осязаемой, как густой туман. Он не произносил ни слова, но его молчание было красноречивее любых криков. Он не просто спешил — он летел, его плащ взметался за ним, а взгляд, обычно такой отстраненный, был прикован к дороге с неестественной интенсивностью.
«Он всегда на месте к открытию, — наконец проговорил он, и его голос прозвучал сдавленно, словно ему не хватало воздуха в этой ясной утренней атмосфере. — Всегда. Даже в дни фестивалей, когда половина города пьяна, его лавка открыта. Он говорит, что лучшие слухи ловятся на рассвете».
Я ничего не ответил, лишь ускорил шаг, чувствуя, как ледяной комок растет у меня в груди. Мы миновали поворот, и перед нами открылась торговая площадь. Она уже вовсю гудела жизнью: торговцы расставляли свои товары, рабы таскали тюки, горластые разносчики зазывали покупателей. Но одного лотка, заваленного рулонами ярких египетских льнов и сирийских шелков, не было. На привычном месте Гая стоял чужой торговец специями.
Серафиэль замер на краю площади. Он не двигался с места, его взгляд скользил по рядам, выискивая знакомую улыбку, лукавый взгляд. Но их не было.
«Не бывает такого, — прошептал он, и в этом шепоте я впервые услышал нечто, похожее на страх. Настоящий, глубокий страх. — Никогда».
Он резко развернулся, и мы почти побежали по направлению к дому Гая. Он находился в небогатом, но респектабельном районе, где селились зажиточные ремесленники и торговцы. Дорога заняла не больше десяти минут, но каждая секунда тянулась мучительно долго. Серафиэль не говорил больше ни слова. Его лицо было каменной маской, но я видел, как напряжены его челюсти, как бешено, бьется пульс на его бледной шее.
Мы подбежали к невысокому, аккуратному дому с синими ставнями. Калитка в сад была распахнута настежь. Это было первым дурным знаком. Гай, всегда такой осторожный, никогда не оставлял ее открытой.
Серафиэль толкнул входную дверь. Она бесшумно поддалась, не будучи запертой. Второй знак.
Мы шагнули внутрь. В доме стояла тишина. Не благополучная, утренняя тишина, а гнетущая, мертвенная. Воздух был тяжелым и спертым, пахнущим пылью и чем-то еще… сладковатым и металлическим. Я знал этот запах. Запах крови.
И тогда мы услышали его. Тихий, прерывистый, почти безумный плач. Он доносился из глубины дома.
Серафиэль двинулся на звук, его шаги были абсолютно бесшумными на каменном полу атриума. Я последовал за ним, чувствуя, как каждый нерв во мне натянут, как струна. Мы прошли через атриум. На столе стоял нетронутый завтрак — хлеб, сыр, кувшин с вином. Все было готово к обычному утру, которое так и не наступило.
Плач становился громче. Он исходил из спальни. Дверь в нее была приоткрыта. Серафиэль замер на пороге, и я заглянул ему через плечо.
Комната была погружена в полумрак, ставни были плотно закрыты. Сначала я увидел лишь смутные очертания. Потом мои глаза, все еще превосходящие человеческие даже днем, привыкли к темноте.
На полу, в луже темной, уже почти черной крови, лежал Гай. Его тело было искалечено, изодрано, словно над ним поработала стая диких зверей. Его привычная улыбка сменена маской безмолвного ужаса. Рядом с ним, на коленях, склонилась его жена. Ее стройная фигура содрогалась от рыданий. Длинные темные волосы скрывали ее лицо.