Серафиэль сделал шаг вперед. Его тень упала на пару.
«Кассия…» — тихо, почти с нежностью, произнес он ее имя.
Плач внезапно прекратился. Словно кто-то перерезал горло звуку. Фигура женщины застыла. Затем, очень медленно, она начала поворачивать голову.
Сначала я увидел ее профиль — бледный, залитый слезами, но все еще прекрасный. А потом она повернулась к нам полностью.
И я увидел. Увидел то, от чего кровь застыла в моих ледяных жилах. Из левого глаза Кассии, из его уголка, выползала тонкая, черная, жилистая лоза. Она была влажной и блестящей, словно только что вылезла из земли. Она медленно извивалась, как червь, пробираясь по ее щеке к виску. Ее красивый карий глаз был затянут мутной, серой пленкой, сквозь которую тускло, светился тот самый, больной, корневой свет.
Она смотрела на нас, но это был не взгляд Кассии. Это был взгляд чего-то древнего, голодного и абсолютно бесчеловечного. Ее губы, еще недавно искаженные плачем, растянулись в беззвучной, ужасной гримасе, в которой не было ни печали, ни отчаяния — лишь пустота и обещание насилия.
Все произошло за долю секунды. Серафиэль не издал ни звука. Не было ни крика ярости, ни слова сожаления. Было лишь одно плавное, сокрушительное движение. Его рука с такой скоростью, что я едва успел ее заметить, описала в воздухе короткую дугу. В его пальцах внезапно возник короткий, отполированный до зеркального блеска клинок из того же темного металла, что висел в нашем арсенале.
Я не видел удара. Я увидел лишь результат. Голова Кассии резко дернулась, а затем с тихим, влажным звуком отделилась от плеч и упала на окровавленный пол. Тело еще мгновение просидело в своей скорбной позе, а затем медленно завалилось набок. Из шеи не хлынула кровь. Вместо этого оттуда, словно из перевернутого горшка, выполз клубок тех самых черных, извивающихся корней. Они зашевелились, слепые и яростные, пытаясь ухватиться за пол, за тело Гая, за что угодно.
Я стоял в оцепенении, глядя на эту сцену апокалиптического ужаса. И в этот миг до меня, наконец, дошло. Жена Гая… Кассия… она уже не была человеком. Она была заражена. Она была на грани того, чтобы стать одной из них. Рабом. Марионеткой. И она, должно быть, стала причиной гибели своего же мужа. Возможно, этой самой ночью. И Серафиэль, зная, что спасения нет, что любое промедление смертельно, сделал то, что должен был сделать. Он не дал «корню» завершить свою работу и запечатлеть нас.
Он не смотрел на меня. Он уже схватил масляную лампу со стола, разбил ее о пол рядом с телами. Пламя с сухим шелестом побежало по тканям одежды, по деревянной мебели, лизал тело Кассии и выползающие из него корни. Они затрепетали в огне, издавая тонкий, невыносимый писк, словно жгли живых насекомых.
«Иди, — его голос был хриплым и незнакомым. — Подожги занавески в атриуме. Этот дом должен сгореть дотла. И мы должны исчезнуть. Сейчас же».
Я, все еще не в силах вымолвить ни слова, повиновался. Я был солдатом. Я видел потерю. И я понял, что война, о которой он говорил, только что пришла к нашему порогу и потребовала свою первую, ужасающую жертву.
Глава 7. Сбор
Мы вышли из дома Гая не бегом, не выдав ни единым жестом внутренней паники, которая выжигала нас изнутри. Шаг Серафиэля был быстрым, но твердым, мои ноги двигались за ним почти автоматически, пока разум цеплялся за ужасное зрелище, оставшееся позади. Мы пересекли сад, вышли через калитку на пустынную утреннюю улочку и свернули за первый же угол, прижимаясь к шершавой, прохладной стене соседнего дома.
Тишина, что мы оставили за собой, была обманчивой. В ней уже зрело пламя, пожиравшее последние следы жизни и ужаса в том доме. Мы стояли, прислонившись к камню, и я чувствовал, как дрожь, которую я сдерживал все это время, начинает пробиваться наружу. Серафиэль стоял неподвижно, его лицо было обращено в сторону, откуда мы пришли, но взгляд был пустым, устремленным вглубь себя, в ту бездну, где он хоронил свою боль.
И тогда до нас донесся первый звук. Не крик, а скорее вопль — высокий, пронзительный, полный настоящего, животного ужаса. Женский голос. Затем мужской, грубый и властный: «Пожар! Огонь!»
Зашевелились ставни в домах напротив. Послышались торопливые шаги. Еще один крик, потом другой, и вот уже тревога, словно живое существо, покатилась по улице, нарастая с каждой секундой. Заглушая ее, с форума донесся низкий, настойчивый гул набата — медный голос бедствия, призывающий городскую стражу и оповещающий весь квартал о беде.
Мы стояли в тени, два призрака в утреннем свете, и слушали, как рождается хаос. Крики «Воды! Подавайте воды!», топот десятков ног, отчаянный лай собак, плач детей. Я закрыл глаза, представляя, как оранжевое зарево, которого мы еще не видели, должно было уже бить в небо над крышами, привлекая всеобщее внимание. Дом Гая, его жизнь, его смерть и смерть его жены — все это теперь превращалось в публичное зрелище, в утреннюю сенсацию для соседей, в работу для бдения, ночных стражников.