Серафиэль глубоко, беззвучно вздохнул и оттолкнулся от стены.
«Идем, — сказал он, и его голос был до странности ровным, будто выточенным из того же льда, что сковал его сердце. — Теперь мы знаем, что они здесь. И что они действуют. Нам нужно собрать остальных. Война объявлена. И мы только что потеряли первую крепость».
Мы отошли от эпицентра нарастающей суматохи, сворачивая в узкие, извилистые переулки, где крики с главной улицы доносились уже приглушенным, тревожным эхом. Воздух, еще недавно прозрачный и утренний, теперь был наполнен запахом страха и далекого, но неумолимого дыма. Серафиэль не оглядывался. Он шел с такой сосредоточенной скоростью, что я едва поспевал за ним, и его спина, прямая и негнущаяся, была словно высечена из гранита.
Он не произносил ни слова, пока мы не оказались в двух кварталах от места трагедии, в относительной тишине рабочего района, где жизнь только начинала лениво шевелиться. Резко остановившись, он повернулся ко мне, и его глаза, казалось, вобрали в себя всю тьму, что мы только что оставили позади.
«Нам нужно к Марку, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала сталь, закаленная в горниле только что случившегося. — Сейчас. Его мастерская. Быстрее, Луций».
Он не стал ждать ответа и снова рванул с места. Теперь мы уже не шли — мы почти бежали, но не так, как бегут испуганные люди. Наш бег был стремительным, целенаправленным, движения отточенными и экономичными. Мы обходили замешкавшихся прохожих, не задевая их, словно два призрака, проносящихся сквозь утреннюю толпу. Мысли в моей голове путались, возвращаясь к искаженному лицу Кассии, к черным корням, к пламени, пожирающему дом. Но теперь к этому ужасу добавлялся новый, холодный и безотлагательный: если добрались до Гая, значит, могут добраться и до Марка. И до Лукреция. И до Децима. Цепочка наших защитников оказалась под ударом.
Мы свернули в знакомый переулок, где воздух всегда был пропитан запахом, свежей стружки, смолы и лака. Дверь в мастерскую Марка была впереди. Серафиэль, не сбавляя шага, рванул ее на себя.
Мы ворвались в мастерскую, и дверь с грохотом ударилась о стену. Воздух, густой и смолистый, привычно обволок нас, но сейчас он не приносил успокоения. За стойкой, заваленной стружкой и незаконченными заготовками, стоял Марк. В его руках была маленькая, почти законченная деревянная лошадка, а на лице — выражение крайнего изумления, быстро сменившееся настороженностью. Он смотрел на нас так, будто мы были не сородичами, а грабителями, ворвавшимися с мечами наголо.
Рядом с ним, у прилавка, топтался щеголевато одетый горожанин, рассматривающий резную шкатулку. Увидев наши напряженные лица, наш дикий вид и, вероятно, отблеск чего-то нечеловеческого в наших гладах, он побледнел, судорожно положил шкатулку обратно на прилавок и, пробормотав что-то невнятное, ринулся к выходу, протискиваясь мимо нас с таким видом, словно боялся, что его прирежут на месте.
«Что случилось?» — глухо спросил Марк, откладывая лошадку. Его голос, обычно спокойный и неторопливый, был резким. Его глаза, мудрые и уставшие, метались между Серафиэлем и мной, выискивая ответ.
«Беда, Марк, — голос Серафиэля был низким и безжизненным, как удар по гонгу. — Снова в мире. Старая беда».
Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в сознание старого ремесленника.
«Химеры. Вернее, не они сами. Их прислужники. Рабы. Они здесь. В городе».
Лицо Марка не изменилось, но в его гладах что-то погасло. Та самая тень, которую я видел у Серафиэля, — тень древнего знания и древнего страха — легла и на его черты. Он молча кивнул, отодвинулся от стойки и, прихрамывая, прошел мимо нас к двери. Он щелкнул засовом, затем опустил тяжелую деревянную задвижку, наглухо изолируя нас от внешнего мира. Шум улицы стал приглушенным, отдаленным.
«Идемте, — коротко бросил он и повел нас вглубь лавки».
Мы прошли через царство дерева. Повсюду стояли, висели и лежали творения его рук. На полках теснились целые полчища резных солдатиков — не только римские легионеры, но и греческие гоплиты, и даже странные воины в доспехах, которых я не мог опознать. Рядом с ними мирно соседствовали деревянные животные — олени, волки, птицы с тщательно вырезанным каждым перышком. Но мой взгляд цеплялся за другие предметы. В дальнем углу, на отдельном постаменте, стояла фигурка существа с телом льва, крыльями орла и головой женщины — сфинкса, но выполненного с такой пугающей достоверностью, что казалось, вот-вот услышишь его загадку. На стене висел щит, покрытый не римскими символами, а сложным, вихревым узором, напоминавшим то ли карту звездного неба, то ли схему какого-то непостижимого механизма.