Мы миновали низкую арку и оказались в его доме. И здесь дерево правило бал. Это была не просто обстановка; это был музей его бесконечной жизни. Стулья и столы были украшены резьбой, изображавшей сцены из забытых мифов. На полках, среди свитков, стояли странные астрономические приборы, частично сделанные из дерева. Повсюду были разбросаны игрушки — одни, современные, ярко раскрашенные, другие — потемневшие от времени, простые и грубые, словно их вырезали для детей, родившихся за сотни лет до основания Рима. Один угол был отведен под корабли — от утлых челнов до величественных трирем с парусами из тончайшего шелка. Другой — под музыкальные инструменты, чьи струны, казалось, ждали прикосновения руки, давно обратившейся в прах.
Это было жилище не просто ремесленника, а хранителя памяти. Каждый завиток, каждая фигурка хранила в себе эхо прошедших эпох. И сейчас это тихое, наполненное историей убежище должно было услышать весть о новой угрозе, столь же древней, как и сами эти деревянные реликвии.
Мастерская Марка погрузилась в тягостное молчание, нарушаемое лишь потрескиванием углей в очаге. Воздух, напоенный запахом старого дерева и ладана, казалось, сгустился, вбирая в себя тревогу, принесенную нами.
«Рассказывай» — нарушил тишину Марк, опускаясь в массивное кресло, вырезанное в виде сплетения древесных корней. Его руки, шершавые и испещренные бесчисленными шрамами, лежали на подлокотниках, но пальцы нервно постукивали по темному дереву.
Серафиэль стоял перед ним, его высокая, худая фигура отбрасывала длинную, зловещую тень на стену, уставленную безмятежными деревянными ликами.
«Они вернулись, Марк, — начал Серафиэль, и его голос был низким и монотонным, словно он зачитывал смертный приговор. — Не сами Химеры. Их рабы. Те самые, что мы уничтожали в прошлую эпоху».
«Я помню, — отозвался Марк, и его взгляд стал отрешенным, устремленным в прошлое. — Ходячие гробы. Пустые сосуды, наполненные гнилью».
«Мы нашли одного вчера ночью. Бродил по Субуре. А сегодня утром… — Серафиэль сделал едва заметную паузу, — …мы нашли Гая. И его жену, Кассию. Она была заражена. Корень уже пророс».
Марк закрыл глаза. По его старому, морщинистому лицу пробежала судорога боли. Он не проронил ни звука, но сжал кулаки так, что костяшки побелели.
«Я сделал то, что было необходимо, — холодно добавил Серафиэль. — Дом горит».
«Значит, они уже здесь. Среди нас, — прошептал Марк, открывая глаза. В них не было ни страха, ни паники. Лишь тяжелая, как свинец, решимость. — И ты видел, как они работают?»
«Да. Изнутри. Это… клубок черных, живых корней. Они выедают носителя, но оставляют оболочку. Оболочка двигается, видит, слышит. И передает информацию. Мы не знаем как».
«Значит, слепой удар — наше единственное оружие, — заключил Марк, и в его голосе зазвучали знакомые мне по Серафиэлю нотки стратега. — Быстро, тихо, не дав себя увидеть. А затем — огонь. Только огонь может очистить эту скверну».
«Именно, — кивнул Серафиэль. — Но отрубать головы зараженным — это как рубить головы гидре. Это не победа. Это сдерживание. Пока сами Химеры, их гнезда, их источник, скрываются в вечной темноте, они будут плодить все новых и новых рабов».
Он сделал шаг вперед, и его тень накрыла сидящего Марка.
«Мы должны найти их, Марк. Выкурить из их нор. Уничтожить не щупальца, а само чудовище».
Старый ремесленник тяжело вздохнул и провел рукой по лицу.
«Охотиться на Химер… Мы делали это. Ценой, которую ты помнишь».
«Я помню, — голос Серафиэля стал еще тише. — Но у нас нет выбора. Они не остановятся. Они будут заражать, убивать, множиться, пока от Рима не останется дымящаяся пустошь, населенная шелухой, одержимой их волей».
Он помолчал, давая Марку осознать тяжесть своих слов.
«Нам нужен Лукреций. Его знания, его теории. Он десятилетиями изучал их природу. Возможно, он найдет слабость, которую мы упустили. Способ выследить не раба, а самого хозяина».
Марк медленно кивнул. «Лукреций… да. Его ум — наш самый острый клинок. Но одного ума мало. Им нужна тень, чтобы скрываться. Им нужны укромные места. Пещеры, катакомбы, заброшенные храмы… или, что более вероятно, покровительство среди сильных мира сего, которые либо не ведают, что творят, либо сознательно им служат».