Мы втиснулись в узкий коридор, заваленный до потолка рулонами пергаментов и папирусов. Воздух был густым и пыльным, пах старыми чернилами, сушеными травами и чем-то еще — едким, химическим. Лукреций, не глядя на нас, снова высунулся на улицу, быстрым, опытным взглядом окинул двор, и тут же захлопнул дверь, с грохотом задвигая тяжелые засовы. Только тогда он обернулся к нам. Его лицо было серьезным.
Он снова молча махнул рукой, на сей раз, приказывая следовать за ним. Мы протиснулись мимо гор свитков, и он открыл еще одну, на первый взгляд ничем не примечательную дверь в глубине прихожей. За ней оказался не другой зал, а узкая, круто уходящая вниз каменная лестница. Он шагнул вниз, и мы последовали за ним, погружаясь в прохладный, неподвижный воздух подвала.
И тут мое зрение, обостренное даже днем, разом приспособилось к полумраку, открывая картину, от которой у меня перехватило дыхание.
Это была не просто комната. Это была настоящая лаборатория алхимика и философа, скрытая от всего мира. Сводчатый потолок был испещрен нарисованными мелом и красками сложными диаграммами — схемами движения планет, картами звездного неба с такими подробностями, которые были неведомы даже лучшим римским астрономам. Я увидел орбиты, пересекающиеся под немыслимыми углами, созвездия, которых нет на небе, и странные символы, похожие на письмена, но не принадлежащие ни одному известному мне языку.
Стены были заставлены грубо сколоченными полками, которые гнулись под тяжестью не только свитков, но и бесчисленных стеклянных колб, реторт, алембиков и тиглей. В одних что-то медленно перегонялось, издавая тихое бульканье, в других тлели разноцветные порошки, испуская едва уловимые струйки дыма, пахнущего серой, медью и неизвестными травами. На каменных столах, заваленных обломками минералов, пергаментами с чертежами непостижимых механизмов и перьями для письма, стояли чаши из черного камня. В них лежали какие-то парашки — одни серебристые и искрящиеся, как звездная пыль, другие — землисто-коричневые, третьи — угольно-черные. Рядом с ними на тонких цепочках висели маятники из разных металлов, а в углу стоял странный прибор из бронзовых колец и вращающихся сфер, напоминающий модель небесного свода, но куда более сложную.
Повсюду, на любом свободном клочке пергамента, были начертаны формулы, гипотезы, безумные теории, перечеркнутые и вновь исправленные. Это был хаос, но хаос гениального ума, одержимого поиском ответов на вопросы, которые обычные люди даже не смели задать. Здесь, в этой подземной келье, под звездными картами на потолке, Лукреций пытался постичь законы, управляющие не только видимым миром, но и теми силами, что скрываются в тени, — силами, что породили и нас, и наших врагов. Его ум, как и говорил Серафиэль, был нашим главным оружием против неизвестного. И сейчас этот ум должен был быть направлен на самую древнюю и самую страшную загадку.
В подвале, погруженном в таинственный полумрак, нарушаемый лишь мерцающим пламенем масляной лампы и призрачным свечением некоторых реактивов, воцарилась гнетущая тишина. Лукреций, выслушав нас, медленно опустился на грубую деревянную табуретку. Его худые пальцы сцепились, а взгляд уставился в одну из чаш с темным порошком, словно в нем он искал ответ на прозвучавшую страшную весть.
«Гай… — его голос был беззвучным шепотом, едва различимым в тишине подвала. — И Кассия…» Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень глубочайшей боли. Это была не просто потеря соратника. Это была потеря друга, частью того немногого, что оставалось от его бесконечной жизни.
«Они вернулись, Лукреций, — голос Серафиэля звучал как похоронный звон. — Их рабы. Мы видели одного. А Гай… его дом стал их гнездом. Кассия была заражена. Я… я сделал то, что должен был».
Лукреций кивнул, не открывая глаз. Он понимал. Понимал слишком хорошо.
«Я помню последнюю битву, — прошептал он. — Помню песок, что впитывал не кровь, а саму тьму. Помню их шелестящий, безголосый вой. Помню, как мы хоронили наших, сжигая их на кострах, чтобы даже тень не осталась для осквернения». Он открыл глаза, и в них горел странный огонь — смесь скорби и ярости. «Я не тратил эти столетия впустую, Серафиэль. Я знал, что они вернутся. И я готовился».
Он поднялся с табуретки и подошел к одному из запыленных шкафов. Внутри, на бархатной подложке, аккуратно лежали несколько предметов, похожих на толстые, короткие свитки из темного, грубого пергамента, туго перевязанные и опечатанные воском.